Чтение онлайн

– Вернемся к нашим делам! Семен, ваш отец должен был отдавать себе отчет в том, что его действия носят провокационный характер. Передавая деньги на хранение Аркаше, он спровоцировал его на совершение преступных действий.

И вновь наступила тишина. Времени не ощущалось, оно исчезло, его не было, никакого, ни смутного, ни светлого. Наташа ощущала боль в висках, будто кто-то изнутри нарочно тыкал острой иголкой. Казалось, все тело было в иголках. А что в этот миг чувствует Семен? Наверное, ему тоже больно? Разумеется, ему больно. Они сидят в запертой комнате, в безвременье, и изо всех сил жалят друг друга. Жалят беспощадно и жестоко, стараясь причинить друг другу как можно больше мучений.

– Аркаша не совершал преступных действий, с чего вы это взяли? – удивленно спросил Семен. – Их ограбили. По очереди. Сначала отца, потом Аркашу. Оба остались ни с чем. Два нищих «кинутых» еврея. Вот вам тема для нового анекдота. Можно вдоволь посмеяться. Вы же антисемитка, Наталья Валентиновна, ведь так?

Тишина звенела и гудела от напряжения. Казалось, следственный изолятор затих в ожидании страшной бури. Семен не смотрел на нее. Он никуда не смотрел. Он видел что-то другое. Его глаза были широко открыты, но они ничего не видели, в них не было ни Наташи, ни комнаты, ни голубого неба за зарешеченным окном. Так смотрит человек, обращенный взглядом внутрь себя.

– Н-не знаю, вряд ли, – сказала Наташа, невольно вздыхая.

До сих пор она не задумывалась над вопросами антисемитизма. Для нее все были равными, пока отец не запретил ей выходить замуж за чеченца. Милый такой парень, Рустам, брюнет, высокий, красавец. Они вместе учились в университете. Рустам влюбился в Наташу. Она как будто тоже. И сразу засобиралась замуж. Тогда все девчонки как с ума посходили. Все шили свадебные платья, на курсе только и разговоров было что о свадьбах да о женихах. Но в дело вмешался Наташин папа. И Рустам по окончании университета уехал в свою Назрань без молодой жены. На этом дело и закончилось. С тех пор в Наташином доме поселилось молчание. О будущем замужестве дочери не говорится ни слова, мама боится невзначай упомянуть любое чеченское имя, а Наташа тихонько рыдает в подушку. Но три месяца назад все изменилось. Она увлеклась Семеном, невзирая на непреодолимые обстоятельства. Трагическая история с незадавшимся замужеством забылась, и Наташа заметно повеселела.

– Вряд ли, я пока не думала об этом, Семен, но давайте вернемся к нашим делам, – она снова полистала страницы, мечтая раздобыть в них хоть какую-нибудь истину, но там ничего не было.

Ни истины, ни даже намека на ее присутствие. В Наташиной голове сложилась своя версия происходящего, но она боялась озвучивать ее даже мысленно. Даже самой себе.

Она взглянула на Семена и покраснела от негодования. Он ее не видел. Он ее не слушал. Семен смотрел куда-то в прошлое, и оно касалось только его. И в нем не было места для Наташиной любви. Она посмотрела на часы. И впрямь, времени не было. Никакого. Ни прошлого, ни будущего. Оно умерло. Зеленый глазок телефона будто взбесился, он непрерывно моргал, как сумасшедший. Время тихо скончалось. До конца допроса по-прежнему оставалось двадцать пять минут.

Володе вдруг вспомнились забытые слова из детства: «Цорес грейсе!». Они всплыли в памяти случайно. Так иногда бывает. Вспомнятся какие-то слова из прошлого, а зачем они пришли, почему, с какой стати, это уже решать каждому. Раньше Сырец не задумывался над смыслом еврейских слов, бормочет что-то отец – и пусть себе бормочет. А сейчас забытые слова сами по себе появились из небытия. Он сперва не понял, откуда и зачем они взялись, но напряг память и вспомнил, что особенно часто «цорес грейсе» звучало во время хрущевского переселения. Соломон повторял эти слова шепотом, бормоча их про себя, видимо, чтобы Ханна ненароком не услышала. Великие беды. Грядут великие беды. Но Ханна лишь притворялась, что ничего не слышит. Она-то готовилась к великим бедам заранее. В детстве Сырец злился на отца, думая, что тот частым повторением странных слов притягивает к семье горе, но жизнь перечеркнула детские обиды, отделив зерна от плевел. Володя понял слова и поступки Соломона лишь на исходе жизни. И для него настал тот черный день, когда странные слова зазвучали в нем сами по себе, Сырец никогда не произносил их вслух. Он даже не знал, что знает их.

Сначала его донимала своими дурацкими снами Зойка. Затем стали поступать письма с угрозами, не менее дурацкими, чем Зойкины видения. После писем начались звонки. В трубке угрожающе и зловеще молчали. Сухо потрескивал эфир, натянуто звенела космическая пустота, радиоволны переливались одна в другую, создавая мифический шум прибоя. Сырец слушал телефонную тишину и понимал, что он не один, с ним рядом еще кто-то. Оба молча и напряженно слушали потрескивающую тишину. И тот, второй, стоял за спиной Сырца с поднятой рукой, но что у него в руке – пистолет или нож – пока было не понять. Сырец, затаив дыхание, слушал черную пустоту, сливаясь с тишиной и трубкой воедино, чтобы понять, кто здесь спрятался, зачем, и что ему нужно? Володя положил трубку и сказал, обращаясь к самому себе: «Цорес грейсе!». И вздрогнул. Непонятные слова прозвучали громом. Великие беды имеют правилом поступать, когда и как им вздумается. И человек в предчувствии беды должен собраться в пружину, чтобы с честью перенести испытание. Но пока что в пружину Сырец не спешил скручиваться.

Он все еще пытался жить по-прежнему. Будто бы ничего не случилось. Ему нечего было бояться. В районе все схвачено. Рядом надежные люди. Надежнее не бывает. «Крыша» у Сырца проверенная, долгие годы ушли на создание твердой основы. Где, где он допустил ошибку? Володя вновь и вновь прокручивал пластинку, но на каждом круге подозрения сходились на Зойке. Неужели она сдала его? Красивая молодая женщина позарилась на чьи-то обещания и продала ненормального еврея в страшные и цепкие лапы. Теперь они страшно дышат в пустую трубку, пишут ему загадочные письма. Почерк не разобрать. Сплошные каракули. Номер телефона не установить. Он сбрасывается через определенное время. И вновь Сырец задумался о своей жизни. Что-то не то творилось. И снова начались круги ада. Один за другим проходили перед глазами Сырца десятилетия его жизни. И снова он возвращался мыслями к своим родителям. Если бы их отвратило друг от друга то, что отвращает обычных людей, Володе было бы легче. Все нормальные люди ссорятся, затем следует примирение. Так и живут, как все, как остальной мир. Если бы в семье существовали тайны, как у многих бывает, когда дети рождаются неизвестно от кого, а позже все это выявляется, но люди все равно живут, не отступая от общих правил. Будто так и положено. В семье Соломона просто не было понимания. Родные Володю тихо презирали. И это была основная причина родственного отторжения. Иногда Сырцу казалось, что его жизнь не удалась именно по этой причине. В его семье не ссорились, не грешили. Просто не понимали друг друга. Так вышло, что все беды Сырец привык сваливать на забытую семейную проблему. Но сейчас ему было не до детских обид.

В новом страхе не было логики. В нем были угрозы и кошмары, а логики не было. Но Сырец упрямо стоял на своем, считая, что еще ничего не случилось. Еще можно все исправить, устроить, купить, уговорить, договориться, в конце концов. Но исправлять было нечего, покупать и уговаривать некого, а договариваться не с кем. В телефонной трубке зияла черная дыра, в подметных письмах не было смысла, а Зойкины сны изводили женской бестолковостью. И с извечным «цорес грейсе» можно жить, как жил до Сырца его отец Соломон. И Сырец плюнул на обстоятельства. Пусть все будет как есть. А как должно быть – он устроит. И Володя отправился в укромное местечко, куда недавно перевез немудреные пожитки своего закрытого алкогольного предприятия. Закрытым оно считалось по случаю его незаконного происхождения. Володя купил себе какую-то лицензию, разрешающую частное предпринимательство, но не доверял ей. Держал при себе на всякий случай. Вдруг поможет. На сей раз Сырец с комфортом устроился на Аркашиной даче, если можно было назвать дачей обветшавший фанерный домик в Синявино.

– Мы как те самогонщики, из фильма, – неловко пошутил Аркаша, возясь во дворе с пустыми бутылками.

– Аркаша, как только выйдет постановление о свободе предпринимательской деятельности, мы сразу выйдем из подполья. Я вернусь на пивзавод и открою там новую линию, ты пойдешь со мной? – сказал Сырец и шутливо ткнул Аркашу в бок, продемонстрировав уникальное умение пользоваться запрещенными жестами.

Он еще в колонии научился жестким приемам. Родственник испуганно попятился.

– Ну-ну, не бойся, это я понарошку, – засмеялся Сырец, отступая от Аркаши на два шага, – ты как тот грузин, Зураб. Один к одному.

– А кто это? – помрачнел Аркаша.

– На днях приходил ко мне один «гоблин», странный тип, хотел устроиться на работу в автохозяйство, – Сырец огляделся по сторонам, раздумывая, куда бы пристроить моечную машину.

На шести сотках не развернуться – кругом соседи, у всех глаза, как алмазы, видят все, что можно увидеть только в полевой бинокль. Даже ночью.

– Устроился? – Аркаша медленно наливался темным светом, словно из него выпустили все жизненные соки.

– Да нет, шофером в колонну трудно устроиться, у нас же коллектив решает, кого брать, а кого вовремя отфутболить, сам знаешь, – пояснил Володя, сбрасывая моечное приспособление в канаву.

С дачи придется съехать. Здесь небезопасно. Пропадет бизнес. Соседи сдадут. Уже завтра прискачет участковый. Он на пять деревень поставлен. Разъезжает по округе верхом на лошади. Участковый не станет разбираться в купленных справках. Сырец взглянул на родственника. Аркаша налился мрачностью и ушел в длительное молчание. Лег в дрейф. Сырец хмыкнул, предоставив брату самому справляться с работой. Когда-то он отказал Аркаше, не протолкнул его в автоколонну. С тех пор родственник затаил обиду, даже не пытаясь ее скрыть. И напрасно. Сырец много сделал для него в этой жизни.