Чтение онлайн

– Аркаша, хочу тебя попросить, – сказал Сырец, раздумывая, стоит ли ему продолжать дальше.

Зойкины сны давили на психику, все оказалось гораздо сложнее, чем виделось поначалу. Сначала Сырцу было смешно, но наваждение навалилось на него тяжелым бременем. Он все размышлял, к чему эти сны, зачем? Непонятно… Размышления мешали ему работать. А вскоре появился страх. Они всегда ходят парой – страх и наваждение. Еще в колонии Сырец понял – если появился страх, это означает одно: от него необходимо срочно избавиться, уничтожив на корню источник его появления. Источником служили Зойкины сны, но от молодой красавицы просто так не отделаешься. Да и не хочется с ней расставаться. И удовольствие не из дешевых. Расставание с Зойкой звонко ударит по карману. И Сырец придумал, как безболезненно избавиться от наваждения. Для начала он решил понадежнее припрятать деньги. Дома их быть не должно. Мало ли что может возникнуть в воспаленной женской головке! Один Бог знает. Пусть Зойка смотрит свои сны, сколько ей вздумается. Вместо видео и домашнего кинотеатра.

– Хочу попросить, чтобы ты на время взял мои деньги, боюсь я чего-то, как бы чего не вышло, – сказал Сырец, глядя на Аркашу.

Родственник не дрогнул, лишь молча слушал, стараясь не пропустить ни слова. Его глаза смотрели в одну точку. Сырец с благодарностью отметил, что с двоюродным братом его связывают долгие родственные чувства. Они знакомы почти с рождения. Вместе выросли. Родом с одного кладбища. Если бы не девушка по имени Тамара, случайно затесавшаяся в тонкие мужские отношения в начале жизненного пути, можно было определенно сказать, что преданнее Аркаши никого не было и нет в Володином окружении. Еврейская родня Аркашу любила и почитала. Клан высоко чтил Аркашины заслуги в деле сохранения национальных традиций. Да и к кому мог еще обратиться Сырец? Он остался одиноким, не заметив, как прошла его жизнь. Умер Семеныч. Тихо ушли в иной мир родители Сырца. Они умерли не в один день, как планировали когда-то. Родители скончались с разницей в месяц: первым схоронили Соломона, через месяц не стало Ханны. У Сырца больше не было близких людей, как не было родного человека рядом с ним. Он никому не мог открыть свою душу, доверить деньги, имущество, женщину, потому что любой, к кому обратился бы Сырец, спокойно мог воспользоваться ситуацией и захватить то, что по праву принадлежало Володе. Да, ближе Аркаши у него никого нет. И это данность. Сырец смотрел на родственника, словно испытывал его на прочность. Выдержит – не выдержит испытание? Аркаша выдержал, сохранил лицо. Он устоял на ногах. Ни один мускул не дрогнул в нем.

– Приноси, спрячем, – сказал Лащ, – мы же не чужие с тобой. А сколько у тебя денег?

– Много, все мои сбережения, знаешь, сейчас опасно хранить деньги в банке, времена смутные, – сказал Сырец, благодарно вздыхая.

Зойкины сны его больше не беспокоили. Ему стало фиолетово. Пусть красавица смотрит свои сны, наслаждаясь невиданным зрелищем. А в это время деньги тайно перекочуют в другой дом, там они будут в целости и сохранности. Сырец опасался, что Зойка наведет на его квартиру бандитов. В девяностых было модным наводить на квартиры богатых и благополучных.

– Времена всегда смутные, – невнятно буркнул Аркаша, – у нас разве когда-то бывали другие?

Сырец глуповато скривился. Тоже верно. Аркаша прав. Времена всегда смутные. На то они и времена. Что с них взять-то? Было время и утекло прочь. И следа не оставило. Как мутная водица. Но Сырцу хотелось оставить след на земле. Он был уверен, что работает на вечность. А для вечности нужны средства. В его закромах было немного по тем временам, всего шестьдесят тысяч долларов. Но на эти деньги можно было купить несколько квартир, загородный коттедж и еще что-нибудь в придачу. Остатка от покупки хватило бы на любую мужскую шалость. Но Сырец решил сохранить деньги на будущее. Он ждал, когда на родину вернется Семен. Тогда и деньги понадобятся. А пока пусть полежат у Аркаши в загашнике, у него лишних людей в доме не бывает, сын Илья еще маленький, а жена постоянно у плиты, и вообще она полностью поглощена поисками пропитания для семьи.

– Вот и хорошо, Аркаша, по рукам, ты же знаешь, я не забуду, обязательно отблагодарю, – сказал Сырец на прощанье.

Шестьдесят тысяч долларов благополучно перекочевали в Аркашину квартиру. Сырец проследил взглядом, как деньги улеглись в старые антресоли. В тот миг ему казалось, что им там спокойнее и удобнее лежать, ведь деньги обрели, наконец, надежную защиту. Родня считала Аркашу самым честным и правильным евреем. Да и жил он скромно, не высовываясь, по средствам. Куцые квадратные метры «хрущевского» счастья с трудом вмещали в себя Аркашину семью. Они ютились кое-как, почти друг на друге. Да, надежнее места во всем городе не отыскать. Сырец с удовлетворением огляделся: антресоли глубокие, здесь никто не найдет его тайну, сюда никто не сунется. Кому нужны Аркашины старые чемоданы?

Зойка ничего не знала о тайном перемещении средств. Она продолжала смотреть свои странные сны, а Сырец тихо злился по утрам, выслушивая рассказы о ночных виртуальных похождениях юной жены. Яркими красками она рисовала страшные картины похищения Сырца бандитами в масках. «Их было трое, все в тяжелых ботинках, черных масках, такие страшные, дикие, я боюсь!» – делилась ночными переживаниями Зойка. Сырец молча слушал, выжидая, когда закончится женский кошмар, но на сердце у него было неспокойно. В разгар сонной симфонии его подстерегла неприятная неожиданность в подъезде. В почтовом ящике лежало письмо. Сырец схватил конверт (вдруг от Семена весточка), с жадностью прочитал. Во время чтения его лицо меняло краски, то бледнело, то алело, а то вдруг покрывалось мертвенной синевой. Он отвел руку с бумажкой подальше от себя, чтобы яснее видеть буквы. Вдруг ему чудится все это, – но нет, не причудилось, письмо свидетельствовало о том, что неделю назад чья-то темная рука вывела эти кривые буквы с его именем. Он приблизил письмо к глазам, стараясь вникнуть в текст, чтобы понять, чья же рука писала. Но почерк был ему не знаком. Буквы наползали одна на другую, словно пишущий был пьяным или сумасшедшим, но текст письма давал понять, что автор не был ни тем, ни другим. Рука, начертавшая на бумажке имя Сырца, угрожала его жизни, намекая на то, что не сегодня-завтра Сырец подвергнется нападению, и если он не готов к этому, то он еще пожалеет. Сырец вздрогнул – какое-то нехорошее письмо. Очень нехорошее. Неожиданно для себя он слился с текстом, ощутив на мгновение свое тело бумагой и буквами одновременно. Ручка с нажимом, скрипя, прошлась по его телу, оставив в душе рваную рану. В памяти всплыли Зойкины страхи. Трое в черных масках бухнулись прямо к нему в душу. Сырец потряс головой, сбрасывая с себя наваждение. Так нельзя, так и рехнуться легко. Эта женщина сведет его с ума. Нужно найти повод, чтобы избавиться от нее. Сырец отряхнулся от кошмара, порвал письмо на мелкие кусочки и легко взбежал по лестнице. Он давно жил в элитном доме. Остались в прошлом «хрущевские» коробочки, забылась теснота и скученность, и все-таки Сырцу не давала покоя потаенная мысль о том, что его родители не успели дожить до той светлой минуты, когда неблагополучный сын смог бы продемонстрировать им собственную значимость.

– Вован, это ты? – сказал Зоя, выплывая из кухни бравым броненосцем.

Она всегда встречала его с улыбкой. Сырец засмеялся, увидев в собственной квартире целый крейсер в полной боевой готовности. Нет, Зоя не предавала его, Зойка останется для него верным оруженосцем. Такая женщина не может предать. У нее мозгов не хватит.

– Это я, – сказал Сырец и продефилировал в кухню.

На столе уже дымилось и исходило паром что-то необыкновенно аппетитное, Сырец зажмурился от удовольствия. Зойка всегда умела угадать с ужином, выставляя на стол в положенный срок все самое горячее и вкусное. После ужина он завалился на диван, и, проваливаясь в сон, усмехнулся. Привидится же такое! Надо в баньку сходить, попариться, чтобы выпарить из себя усталость и дурь, с верхом накопившиеся в нем за долгую зиму.

Во сне он увидел своих стариков. Соломон и Ханна смотрели на него хмуро, словно упрекали его в чем-то. Как обычно, они молчали. Сырец закричал, обращаясь к ним: «Да что же вы молчите-то всегда? Скажите хоть слово, в чем я перед вами провинился?». Но родители стояли перед ним немым укором. Сырец проснулся, ошарашенно взглянул на часы и вдруг вскочил, забегал по комнате. «Надо бы памятник соорудить. Не один. Два. Сначала отцу, потом матери. Хорошие памятники надо сделать. Гранитные. Чтобы как у отца были. Надежные. Красивые. Золоченые. Завтра же сделаю. Они мне недаром приснились. Я ведь им крепко задолжал», – думал Сырец, нервно бегая по комнате.

Зойка со страхом наблюдала за ним. Она лежала на кровати, обхватив голову руками. Что-то разладилось в их отношениях. Оба не понимали, что случилось, ведь все было идеально, оба хотели друг друга, долго налаживали отношения, устраивающие обоих. Но что-то разбилось, разладилось, и они не хотели говорить об этом вслух, ведь любое неосторожное слово могло разрушить и без того ненадежный союз. Но в эту минуту Сырец не думал о хрупких, как хрусталь, отношениях с Зойкой. Он почему-то задумался, а за что он задолжал своим родителям? За то, что не стал таким, каким они хотели его видеть? За то, что он не похож на остальных евреев? Так это не его вина. Это их вина. Он не мог родиться по своему подобию. Это родители вложили в него то свое, что не могли принять и оставить в себе. А он взял от них все, от чего они сами убегали всю жизнь, пряча, скрывая даже от самих себя, боясь выставить напоказ. Но он когда-то родился вопреки желаниям родителей, и уже прожил долгую жизнь, и все равно продолжает казнить себя за факт собственного рождения. Будто он в чем-то виноват перед ними. Каждый человек склонен романтизировать факт своего рождения. Но Сырец пошел дальше. Он продолжал драматизировать свою историю, существуя параллельно от самого себя. Сначала он сам, а уже дальше шествовала история его появления на свет. И отсчет начинался с конца. Сегодня он сосчитал от начала, приняв решение увековечить память родителей. Сырец все еще надеялся примириться с ними.

Памятники получились неординарными. Они стояли, выделяясь среди прочих простотой линий, острыми углами и стройными пропорциями. Особенно бросались в глаза антрацитовый блеск гранита и торжественная золоченость букв. Могилы родителей находились почти рядом. Они так и прожили свою жизнь, поодаль друг от друга и от остальных, заодно отстранившись от собственного сына. Сырец повадился ходить к ним. При жизни он редко наведывался к родителям, но время и смерть примирили его с обстоятельствами жизни. Володя часто приходил на кладбище, поправлял могилы, сажал цветы. Когда он прикасался ладонью к холодной черноте гранита, ему казалось, что он обнимает своих стариков. Кладбище стало его вторым домом. Зойка не знала, куда исчезает по выходным Сырец, он не звал ее с собой, полагая, что она не поймет его истории. Каждый имеет право на тайну рождения. Сырец носил свою тайну при себе. Она была только при нем, словно он заключил ее под арест.

Время умерло, его больше не было. Ничего больше не было. Ни времени, ни ощущений. Наташе хотелось прикорнуть прямо на полу. Сползти бы с этого жесткого неудобного стула на пол и уснуть, забыв обо всем на свете. Но она смотрела в глаза Семену. Он замолчал, подыскивая нужные слова. Наташе стало жаль его.

– Почему ваш отец обратился к Аркаше? Он же знал, что родственник склонен к предательству, – сказала она, жалея его и ненавидя одновременно.

Семен Сырец стал для нее наваждением. Кошмаром. Он был страшнее всех страхов, какие она знала раньше, еще до знакомства с ним. Он перечеркнул всю ее жизнь, заставив ее измениться. Она была другой до знакомства с ним. Он принуждает ее думать, размышлять, разбирать на части тонкости собственной души, не понимая, что копание в себе приводит к тому, что человеку хочется залезть и в чужую душу, своей ему уже недостаточно. Там ему зачастую бывает тесно.