Чтение онлайн

— Не каждый день, — говорит она. — Сегодня просто больше вещей...

Мы молча идем к лифту. Кажется, никогда раньше не разговаривали так долго. А в голове все еще крутится сцена в зале. И мысль о том, всегда ли она танцует в одиночестве. Раньше наши встречи были...

Дискомфортными. Заряженными. Опасными.

Каждый раз, сталкиваясь с ней, я ловлю себя на том, что слишком остро все ощущаю. Ее мимику, улыбку и то, как она говорит.

Мы едем в очень уж тесном лифте. Изабель молчит, но когда мельком бросаю на нее взгляд, то вижу, как девушка смахивает слезу с щеки. Она снова плачет?

Черт.

Изабель выходит первой в холл.

— Пойду заберу велосипед.

— Я подожду у обочины, у машины, — говорю я и наблюдаю, как она быстро спускается по ступеням на тротуар.

Направляется к велопарковке, вытирая лицо тыльной стороной левой руки.

Наверное, бедро. Я слышал, насколько больно бывает танцорам. Травмы, переломы... Неужели настолько все плохо? Я хмурюсь, глядя ей вслед и перебирая в голове возможные варианты помощи.

Бентли плавно подъезжает к бордюру, и Мак выбирается из салона.

— Сэр? — спрашивает он, взглянув на рюкзак в моей руке.

— Положи его в багажник, — говорю я. — Велосипед влезет?

Он хмурится, но не задает лишних вопросов.

— Да, если сложим одно из сидений.

— Давай.

Я присоединяюсь к Изабель у велопарковки.

— Все нормально?

Она заканчивает с замком и оборачивается ко мне с широкой улыбкой. Глазах все еще блестят, но щеки сухие.

— Да, уже гораздо лучше. Ты уверен, что велосипед влезет?

— Да. Слушай, я могу отвезти тебя к врачу.

— Нет-нет. Все в порядке. Мне просто нужен отдых, — она все еще улыбается. — Поверь, это не первый раз.

Мы с Маком поднимаем велосипед и аккуратно устраиваем его в багажнике.

— В Грейстоун, — говорю я.

Он кивает и выезжает в плотный поток. Мы с Изабель не разговариваем всю дорогу, пока машина не останавливается у ее дома. Я узнаю это место – бывал часто, когда Конни еще здесь жила.

Мак достает велосипед, и я двигаюсь, чтобы помочь, когда Изабель останавливает меня, коснувшись предплечья.

— Алек, — говорит она.

Я замираю.

— Да?

— Спасибо. Правда, — ее улыбка мягкая, спокойная, и глаза больше не блестят от слез. — Я очень это ценю.

Я прочищаю горло.

— Что угодно для подруги Конни.

Мы с Маком провожаем ее до холла Грейстоуна, помогая с велосипедом и рюкзаком. Смотрим, как двери лифта закрываются, и девушка исчезает из виду. Воспоминание о ее танце остается со мной, как и слезы. Образ, как Изабель плачет – оседает где-то глубоко, тяжело, как заноза, которую не вытащить.

В горле образуется ком, и я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, ослабляя воротник. Непрактично, думаю я и знаю, что это правда. Но одно лишь знание не остановит притяжение.

Только когда машина отъезжает от Грейстоуна, я осознаю, что так и не поговорил с директором младших балетных групп о занятиях для дочери.

Я сижу на диване и смотрю на письмо, пришедшее несколько дней назад. Открыв конверт, так и оставила бумаги разложенными на двухместном диванчике, как затаившаяся и готовая к броску кобра.

Я знала, что этот момент наступит, просто не думала, что так скоро. Прошла всего неделя с тех пор, как я ушла из Академии с набитым рюкзаком, в котором были все вещи из шкафчика, и ноющей болью в бедре. Лед и отдых помогли унять боль, но теперь, когда я осталась без работы, травма – далеко не самая большая проблема.

Я живу в этой маленькой однокомнатной квартире уже шесть лет. Одной из немногих, что сдаются в субаренду Нью-Йорской Балетной труппе по девяностодевятилетним договорам. Напоминание о тех временах, когда богатые покровители искусства дарили балетным солистам доступное жилье в новостройках. Готова поспорить, имя заказчика Грейстоуна и по сей день красуется на золотистой табличке в холле Нью-Йорской Балетной Академии.

Когда попала в труппу, мне выделили это жилье с минимальной арендной платой. Шесть лет я платила за него то, что в масштабах Нью-Йорка даже арендой назвать трудно.

Надо было больше ценить, пока оно у меня было.

Телефон вибрирует на деревянной столешнице кофейного столика. Один раз. Второй. Третий. Семейный чат с младшими братьями и сестрами не умолкает все утро, что нередко. В отличие от моего молчания. Я никому не сказала, что меня списали. Просто забилась в маленький закуток с льготной арендой, из которого меня теперь выгоняют.

Даже почитать нормально не получается. Электронная книга лежит рядом с телефоном, нетронутая. Остается только один вопрос, заполняющий все пространство внутри меня. Что, черт возьми, теперь делать?

В дверь стучат и раздается голосок:

— Привет! Ты дома?

Я вздрагиваю. Кажется, это голос Конни. Но ведь она не живет в Грейстоуне с тех пор, как вышла замуж за злейшего врага, ставшего ее... судьбой.

На секунду даже хочется не открывать. Притвориться, что меня нет.

Но голос раздается снова:

— Изабель? У меня французские пончики!

— Иду! — я с усилием поднимаюсь с дивана и открываю дверь.

Конни – как лучик солнца в тусклом коридоре. Рыжие волосы собраны в хвост, щеки румяные от мороза.

Но улыбка гаснет, как только она видит меня.

— Ты в порядке?

— Не совсем.

— Черт, — говорит она, поднимая бумажный пакет. — Может, стоило взять больше пончиков?

— Сколько ты принесла?

— Три. Было четыре, но один я съела по дороге.

Я распахиваю дверь шире, пропуская Конни внутрь.

— Сойдет.

На дворе воскресенье, но выглядит она так же безупречно, как и в любой будний день. Тренч и сапоги, а на пальце поблескивает изумруд в кольце.

— Я поняла, что что-то случилось, когда ты отменила йогу. А тут как раз собиралась заехать, чтобы забрать последние документы по старой квартире, и... Изабель?

Я тяжело вздыхаю.

— Да. Прости. Просто... это была очень долгая неделя.

— Вижу, — осторожно говорит она и ставит пакет с пончиками передо мной. — Так. Чем я могу помочь?