Чтение онлайн

Высокий индус лет пятидесяти встречал у подошедшего поезда крошечную скрюченную старушку в сари. Он склонился перед ней в поклоне, дотронулся до ее стоптанных сандалий пальцами правой руки и, разгибая спину, той же рукой провел по своим волосам. Ага, догадалась я: пронам – он «взял прах от ее ног». Это жест глубокого уважения в Индии. Значит, старушка – его мать.

Внезапно настал вечер. Здание вокзала чернело в сумерках, и мягкие тени скрадывали силуэты людей в стороне от кругов желтого света, падающего от фонарных столбов. Привыкнув к освещению, я увидела на шпалах движение темных пятен. Молодой мужчина с полуголым трехлетним ребенком на руках отделился от группы едоков и спустился на рельсы. Под мышкой он держал пластиковую бутылку с водой. Пятна шевелились. Мужчина держал девочку на весу, пока ребенок оправлялся по-большому. Потом ловко подмыл ее водой из бутылки, вытер краем шарфа и залез обратно на невысокую платформу. Одно из пятен приблизилось к оставшейся на земле кучке, и я разглядела крысу. Неторопливую крысу с глазами старика. В паре метров от платформы, заполненной людьми, были сотни и тысячи грызунов. Днем они прятались в норах, вырытых в земле между многочисленными железнодорожными путями, а ночью свободно разгуливали, освобождая рельсы от мусора, объедков и других отходов человеческой жизнедеятельности. Крысы вели себя спокойно, ну а люди были полностью безмятежны и не обращали на переносчиков опасных заболеваний внимания.

Живи и дай жить другому существу.

Вокзал Нью-Дели!

Внутренний голос не подвел. Поезд прибыл через три с половиной часа и отправился в путь через десять минут. Никого не ожидая. Хороша бы я была, если бы доверилась объявлению!

Толпа с мешками, сундуками, узлами, младенцами и чемоданами нахлынула как цунами. В тесноте и давке, с сумкой наперевес, я протиснулась в вагон. Для меня, когда-то советского человека, бравшего приступом колхозный автобус деревни Кибирево, ничего особенного в плотной толчее не было, а у редких европейцев на обескураженных лицах читался шок.

В окнах поезда были решетки, чтобы люди не залезали в окна занимать места. И чтобы дети не выпали на ходу. Рамы со стеклами подняты, и под потолком в каждом отсеке работали на полную мощность, гоняя лопастями пыль, три вентилятора в металлических клетках, защищающих человеческие конечности от травм. Имеющие дорогую обувь – кожаные туфли или модные кроссовки – перед сном ставили ее на вентиляторы, чтобы внизу обувь не украли.

Все старались как можно тщательней оплести багаж специальными цепями и закрепить покрепче к металлическим конструкциям полок навесными замками. Я присмотрелась к приспособлениям, отличающим опытного путешественника от новичка, сидя на платформе, и купила замок и дорожную цепь у разносчика, не столько для безопасности багажа (ценностей не было), сколько для маскировки.

Я была новичком, и мне везло. В постукивающем по шпалам вагоне было не так уж и тесно – по индийским меркам. Проводник полагался всего один на десяток вагонов. Принадлежность к «серьезной» должности на государственной дороге обозначали плотно застегнутый, несмотря на жару, шерстяной пиджак, галстук и папка со списком пассажиров в руке. Он сверил билет, а я поинтересовалась: «Когда мы будем в Калькутте?» Проводник поднял на меня тяжелые веки смертельно усталых глаз и ничего не ответил. Чтобы не уснуть, он жевал пан с бетелем, ловко сплевывал красную слюну в окно и не улавливал связи действительности с расписанием. За два дня пути я его больше не видела.

Соседками оказались четыре католические монахини. Стиль одеяний – Европа, XIX век. Закрытые темные платья с длинными рукавами из плотной ткани – чистые, накрахмаленные и тщательно выглаженные. Волосы прикрыты серыми полотняными косынками. Белый кант сиял как снег на фоне темной кожи грубоватых лиц.

Запас английских слов у немолодых христовых невест был невелик. У меня знаний не было вовсе. Лингвистический парадокс: чем хуже по-английски говорили собеседники, тем лучше я их понимала.

Старшая монашка, тепло улыбнувшись, вежливо интересовалась, куда я еду, спросила о вероисповедании, о семье, о том, люблю ли я Иисуса…

– Which country? – прозвучал традиционный вопрос из уст младшей. Тихо сияли ее иконописные черные глаза. Меня так сотни раз спрашивали в Дели.

– Russia. – Ответ я уже заучила наизусть.

По выражению лица я поняла, что слово ей ничего не говорит.

– Soviet Union. – Я выдала другую версию. Но общее искреннее недоумение не рассеялось. Женщины задумчиво переглядывались друг с другом и по-прежнему с любопытством смотрели на меня. Они ожидали объяснений.

– Moscow. – Попытка номер три тоже оказалась безуспешной.

Я смотрела на темнокожие широкие лица, и меня осенило, что в монастырь они попали в детстве, и, скорее всего, из-за голода или неурожая, а может быть, их родители погибли. Довелось прочитать: спасением сирот всю жизнь занималась святая Тереза Калькуттская. Светское образование, верно, закончилось в третьем классе. Научились чтению Евангелия, основам гигиены и петь церковные гимны и – хватит, что еще нужно в монастыре?

Пытаясь мне помочь, женщины называли знакомые им страны: England, China. На листочке бумаги я схематично нарисовала Англию, Россию, Индию и Китай.

– Надо же, между Англией и Китаем, а мы не знали. Наверное, очень маленькая страна, – на корявом английском, осваивая новую географическую информацию, сообщили мне добрые монахини.

Да уж… Принять как данность, что в Индии тысячи, а может быть, и миллионы людей не подозревают о существовании моей Родины, трудно. Мы, русские, с великодержавными замашками, революциями, семидесятилетним «совком», пропагандой дружбы народов, – мы неизвестны и неинтересны огромному количеству малограмотных и безграмотных людей, и если вдруг завтра Россия провалится в тартарары, то здесь многие ничего и не заметят.

Понять можно, принять трудно. Оказывается, и я далеко не убежала, тоже ношу в себе русофильство. От вопросов мироустройства, богоизбранности, «тварь ли я дрожащая или право имею?» до якобы особой духовности русских. И вдруг узнать, что наши мудреные заморочки – пустое белое пятно между понятными для простых индусов странами – Англией и Китаем.

МЫ ИХ НЕ ИНТЕРЕСУЕМ. СОВСЕМ.

Индия замкнута на себе. Англию знают – ведь невозможно стереть из народной памяти, что англичане правили здесь двести лет и эту железную дорогу (как и почти все хорошие дороги) построили они. А Китай, расширяясь, потихоньку откусывает немалые куски территорий, которые не способна контролировать государственная власть страны.

Утро вечера мудренее. Качаются головы на телах, сидящих и стоящих. Чужой непонятный говор. Запотевшее стекло. За ним темнеют черные зубцы пальм, стрелочник с флажками: зеленым и красным; мимо проносится домашний желтый свет придорожного каменного сарая. Шум в вагоне постепенно затихает. Среднестатистические индийцы встают до рассвета, чтобы успеть переделать основную часть тяжелой работы до наступления жары. В полуденные часы впадают в послеобеденное оцепенение. И в поезде народ ложился спать рано. Свет потух. Худенькие пассажиры помещались по двое и даже по трое на лавках. Женщины во сне обнимали детей. Постельного белья не наблюдалось. Мужчины, которым мест не хватило, расторопно расстелив газеты на полу, тут и там укладывались на ночь ровными кулечками. Как бы не наступить в темноте на людей! Спрятав кроссовки под голову, завернувшись в шаль, как в покрывало, по примеру попутчиков, я устроилась на лавке – спать.

На рассвете меня разбудили вопли, способные поднять мертвого из могилы.

В поездах нет вагона-ресторана, а есть вагон-кухня, и с раннего утра подростки в форме разносят чай и кофе в огромных термосах. Чем громче вопят разносчики, чем больше пассажиров поднимут голосистые кухонные мальчишки, тем лучше они выполняют работу. Стараются! Я заглядывала в окна поезда во время десятиминутных остановок и видела, что спят бои там же, в вагоне-кухне, на полу, на кочанах капусты или мешках с картошкой.