Чтение онлайн

Мы надели чоли и тоже обмотались по древним правилам в шестиметровые сари. Крупной американке ситцевое сари шло как корове седло. Во вьетнамках на босу ногу мы твердо решили пройти пешком по раскаленному асфальту весь путь, что составляло ни много ни мало по двадцать – двадцать пять километров в день, а предстояло четыре дня похода.

«Острова Ганги» большей частью – метафора: за пятьсот лет после рождения Чайтаньи и Нитая гигантская река много раз меняла русло. Разливы ежегодно превращаются в бедствие. Где была вода – суша. Где была твердь – там сегодня зыбь.

Огромная колонна подходит к берегу Ганги. Рассвет, но противоположный берег скрыт туманом. Громкий свист пересмешников заглушает голоса людей. У пристани – моторные лодки рыбаков. Сегодня они переправляют желающих бесплатно – так угодно богу. На лодки и паромы плотно набивается пестрая толпа. Испуская черные клубы дыма, тарахтят моторы. Расступаются клочья тумана, и приближается другой берег.

В течение четырех дней по деревенским пыльным дорогам, с яркими флагами и транспарантами, под ритм мариданг и громкое пение кришнаитских мантр, весело, с танцами, передвигаются празднично взбудораженные люди. А конкурирующих матхов больше шестидесяти, и змеящиеся колонны людей напоминают… Ностальгия?

Тоска по России меня не посещает. Все как у нас. Почти. Праздничные демонстрации на Первомай в Советском Союзе или «Крестный ход в Тульской губернии» Репина – дежавю.

Встретив конкурентов, монахи приободряются и запевают энергичней. «Наши-то жалобней и голосистей будут. Эх, хорошо поют, со слезой», – болею я за соратников.

На храмах и зданиях деревенских школ я вижу свастику. Само слово состоит из двух санскритских корней: су – «благо» и асти – «жизнь». Знак – самый древний указатель движения Земли. В зависимости от того, куда смотрит ее верхняя перекладина, свастика бывает право- и левосторонней. Правосторонняя – символ жизни, связь с богом огня Агни. Левосторонняя – господство над духом и черная магия.

Проезжает крестьянин в древнем экипаже. Конструкции, наверное, пять тысяч лет – ни в одной стране ныне не найдешь! Два тяжелых деревянных колеса, через середину проходит ось. Возница сидит, подобрав ноги под себя, и правит двумя быками. Сооружение со скрипом движется меж грузовиков. Быки трясут головами, отгоняя больших мух. Щелканье кнута поднимает столб пыли. Во дворе дома сидит на земле крестьянка и подбрасывает зерна риса в плетеном решете. Зеленые попугаи, пронзительно крича, перелетают через дорогу.

От круглых домиков с крышей из рисовой соломы, от крестьянских хижин ма-а-ахоньких деревень бегут темные мальчишки. Работяга-буйвол тащит из черного мрака колодца сосуды, откуда льется вода, холодная и прозрачная.

Подростки по цепочке передают тяжелые ведра, из которых серебром выплескивается вода. Невыносимая полуденная жара. Нам нельзя пить воду из колодцев. Я видела, что там держат черепаху или лягушку. Их селят в воду, чтобы колодезная черепаха подъедала упавшую и мелкую самозаводящуюся живность. Умыться-то можно. Я жажду освежиться и выливаю полведра на голову. Сари высохнет через полчаса. Темные крестьяне рады, помощь паломнику во время парикрамы – услуга, отпускающая грехи.

Когда при мне говорят про бедный индийский народ, я вспоминаю множество деревень и городков, увиденных по пути куда-нибудь или откуда-то. Жизнь выпирает из крошечных домиков и сарайчиков вовне. Как тесто из кастрюли. Крестьяне в полях. Бабы в ярких сари с медными кувшинами на головах или у колонки за стиркой. Старухи мелют зерно на ручных каменных мельницах. Дети плещутся в лужах. Коровы, буйволицы в пруду, стада овец, козы с козлятами, буйволы в арбах. Земледельцы пашут землю деревянным плугом на быках зебу. Куры, цесарки, утки, поросята в канавах… Жизнь кипит. Энергичным вечным трудом возделан каждый клочок земли. Бедняки, стоящие в воде под палящим солнцем на рисовых чеках, почему они улыбаются все время? Они говорят, что счастливы, потому что солнце взошло, рис растет, дети сыты. Могу ли я лелеять здесь свои раны?

А у нас где-нибудь в деревне… На двести домов три бабки и пьющий дед. Школа закрыта, поля заросли.

Индия еще продемонстрирует всем свое место в мире.

Мы заходим в храмы. Под кружевной кроной акации слушаем откровения из Вед и из поэмы бенгальца Тхакура. Снова идем по дороге под звуки своих и чужих мантр.

В полдень монастырские служки привозят обед. В кузовах грузовиков, украшенных религиозными транспарантами, огромные корыта с рисом, далом и тушеными овощами. Мешают еду новой лопатой: половник – не поможет. Расстелили циновки длинными рядами на земле, усадили толпу на большом поле в густой тени огромнейшего дерева манго, способного затенить стадион, и начинают разносить сотни одноразовых тарелок из сухих прессованных листьев. Бегом, вприпрыжку: особое кокетство служек – желание угодить гостям. Гость в доме – бог в доме.

Рис, чапати, овощи – основная еда, лишь бы ее хватало. Но в матхах считается большой заслугой перед богом, чтобы монахи были толстыми, а гости сытыми. Русские кришнаитки, ставшие вегетарианками, поглощают прасад тазиками, так как человеческий организм пять лет приспосабливает новый обмен веществ к размерам старого аппетита.

Ко мне подбегает знакомый монах. Мальчиком попал в матх сирота Кави и впервые ел досыта. Он полюбил монастырь и учителя Говинду Махараджа. Бесконечная любовь к богу попала в его сердце мужским путем – через желудок; первое время он съедал по двадцать лепешек сразу. Голодное детство не позволило ему стать рослым, в тридцать лет темнокожий бенгалец Кави невысок и немного пузат. С неукротимой энергией он целый день носился по хозяйству. Заметив, что русские не знают английский, Кави выучил главные, по его мнению, слова, по-русски: «Ты хочешь есть?» – и еще незабываемый перл: «Русский девушка – всегда голодный!»

Благословенная еда остра невероятно, я уже запросто могу стать шпагоглотателем, но радушию противостоять невозможно! Дышать огнем, есть и плакать! Специи в ашраме – это конец света!

После обеда сотни людей целенаправленно отправляются в кусты, если они тут выросли, а если нет… Если нет, отсутствие туалетов индусов не смущает. Мужчины направо в чисто поле, толпа женщин в сари налево. Сидят безмятежно, сверкая смуглыми задницами. Мужчины, видимо, любят совмещать физиологический процесс с обзором окрестностей и философскими размышлениями. Я это еще из окон поезда заметила. Дамы скромнее.

Уитни-Уджашвари чувствовала себя американкой и отчаянно страдала без кабинки и унитаза.

Трудно уединиться в кокосовой роще. Плантация бананов, посаженных в шахматном порядке, не подходит для некоторых целей. Но я умела находить укрытия для незадачливой американки.

И я хохотала всю дорогу, обозначив ей мысли по столь низменному поводу так: «Уджашвари, ты счастливый человек – ты окончательно освободилась от оков материальной реальности. Нет денег и документов, бросила благополучную страну, порвала с родителями, нет секса и проблем с отношениями, планов на будущее, на детей тоже нет. Осталось у тебя в жизни всего-то две задачи: поесть и по*****. Ты – гармоничная личность, завидую, ах как редко западные люди достигают подобных духовных высот!»

На четвертый день пути после полудня колонна стала редеть. Старики-монахи, не выдержав длинный путь, вернулись в монастырь. Люди устали, несколько человек попали в больницу. У кого-то тепловой удар, кто-то мочился с кровью… После долгой ходьбы в шлепанцах по расплавленному от жары асфальту происходит стимуляция неких точек на подошвах, спонтанно происходит очистка, и если в почках был песок, то он болезненно выходит.

Мы с Уитни стойко держались и продолжали путь. Второе дыхание открылось.