Чтение онлайн

Истины старого мудреца навели меня на мысли о разводе и утвердили в решении, что не спасать надо наркомана ценой потери уважения сына, а бежать из брака, уничтожив надежды. Магазин забрал патрон секты, и мои клиенты на Кузнецком Мосту попали к нему. Свобода – это когда больше нечего терять.

В главном храме звучат победно-трубные звуки раковин. Большие белые морские раковины используются во время богослужения.

В кварталах с открытыми сточными канавами дурной запах. Вдоль улиц течет черная гнилая вода. Мужчины непринужденно мочились, а дети испражнялись в канавы на каждом углу. Вечером налетают тучи мошкары, приходится жечь в помещении коровий навоз. В кустах бегали ящерицы, шипя и клокоча друг на друга.

Городской рынок целиком поместился под кроной невообразимо огромного древа. Баньян – особое дерево, его ветви дают многочисленные воздушные корни. Оно как волшебный храм с многочисленными колоннами. Если ему позволить укорениться, то, врастая в землю, оно образует новые стволы, но у дорог и на рынках их обрубают, иначе там, где было одно дерево, лет через пятьдесят вырастет непроходимая роща. Между лавками зеленщиков с огурцами и помидорами, телегами с грудой листьев шпината, кинзы и с пучками дикого гороха извиваются воздушные корни, свисающие с гигантских ветвей баньяна.

Зеленые манго режут и маринуют в трехлитровых банках, как у нас огурцы. Подают в тарелке из листьев с зубочисткой вместо вилки. Полутемный амбар – лавка растительного масла. Продавщица с ребенком на руках берет лоснящуюся бутылку с кокосовым маслом и, улыбаясь, вытирает ее о свои черные блестящие волосы.

На земле – алтарь в гирляндах желтых ноготков. «Томаты семь рупий, мадам, охапка кинзы – пять!» – выкрикивает зеленщик. Я протискиваюсь мимо разложенных на земле пирамид арбузов, мне протягивают виноград, рядом ярко-красная морковь по полметра, белый редис, горы цветных специй. Тяжелый дух испорченных продуктов, кожура бананов, на земле в гнилье копаются худые свиньи с щетиной на загривке.

– Ситец набивной, можете пощупать! – манит в лавку зазывала.

Покупатели, разморенные жарой, склоняются над особенно привлекательными материями. Жарко блистают украшения, останавливая женщин, молодых и старых. Начищенные медные блюда и кувшины кажутся раскаленными. Сладкие красные, желтые и зеленые воды в толстых стеклянных бутылках не приносят облегчения, сколько ни пей. В рядах, где варят и жарят, облака пара и чада. Слышится лязг ножей, стук черных сковород и чашек с дымящейся пищей. Толпится народ, оглушаемый криком продавцов, предлагающих горячие, острые и сладкие блюда. Надо вовремя вернуться в ашрам, а то я, наверное, так и бродила бы в потоке торговцев всякой снедью, пока моя тень не растворилась бы в сумерках.

И неукротимая Ганга стремительно несет прозрачные воды на широкий простор. Еле-еле видны на другом берегу, будто игрушечные, метелки кокосовых пальм. По длинному мосту идти полчаса. По берегам – сочно-зеленые рисовые поля. Будто только что умытый, нежно-изумрудный цвет молодых побегов. Лоснящиеся, черные, огромные, как бегемоты, буйволицы идут на водопой и купаться. Они тяжело перебирают копытами, запрокинув головы и уложив изогнутые гигантские рога на натруженную широкую спину. Вечером я пью вкусное буйволиное молоко в столовой монастыря.

Монахи и паломники заходят в воды Ганги и троекратно совершают священное омовение, проговаривая подобающие мантры на санскрите. Рядом в воду заходят местные крестьянки в ярких дешевых сари. Индусы, согласно древним правилам, совершают омовения ежедневно. Мужчины ходят в дхоти, часто завязывая приподнятые полы несшитых полотнищ узлом, для удобства ходьбы и работы. Они худые и невысокие. Низкокастовые люди не подвержены акселерации. Никогда не унывающие крестьяне с торчащими вперед зубами (из-за пародонтоза) всегда деятельны. Женщины и старухи весело здороваются, складывая ладони в жесте приветствия, и говорят: «Намасте», что дословно означает: «Я приветствую тебя как бога». Их грациозные движения сопровождаются легким, как шелест, позвякиванием ножных и ручных браслетов, которое всегда сопровождает индийских женщин. Я отвечаю, как положено: «Намаскар». Крестьянки переглядываются, сверкая огромными прекрасными глазами, стирают белье, громко шлепая скрученной в жгут постирушкой о камень. Девушки, к ним принято обращаться «диди» – «сестра» на хинди, моют головы и расчесывают распущенные черные длинные волосы. На берегу у воды большие темные камни, сверху в них втерта красная краска, потому что о поверхность камней шлифуют пятки – местный педикюр. Сотни лет по традиции индийские дамы, от бабушки к внучке, прививают девочкам привычку красить красной хной подошвы ступней ног. И пальчики ног, как лепестки, будут «нежностью и свежестью подобны лотосу». От покрашенных ступней камни покраснели.

И всюду кучи кокосовой скорлупы и мусора, как обычно.

Монахи ждут паломников, скоро праздник: парикрама – паломничество по островам Ганги. Странствие вокруг святыни является ритуальной молитвой, как крестный ход на Пасху в России.

Древние знали, что хождение по ходу солнца, вокруг источников положительной энергии заряжает паломника, и разработали обряд парикрамы. Индусы, мечтающие избавить близких от неизлечимых заболеваний, проделывают священный путь на коленях. Я видела старушку в когда-то белом вдовьем рваном сари, которая свершала парикраму, измеряя длинную дорогу иссохшим телом. Она ложилась лицом наземь во весь свой крохотный рост, вытягивала правую руку с зажатым камешком перед собой, клала камень, куда дотянулась, с трудом вставала, приближалась к камню, поднимала, становилась стертыми вьетнамками на отметину, с которой только что подняла камень, и снова простиралась… Какие грехи замаливала старуха?

Монахи старательно готовились, сушили и ремонтировали комнаты для гостей. Здания пострадали после последнего наводнения. В Бенгалии в период муссонных дождей часты ураганные ветры, яростные тайфуны и катастрофические наводнения. Ганга разливается и затапливает первые этажи зданий. Гибнут люди. Коров, чтобы не утонули, ставят на высокие мосты и плоские крыши домов, поэтому коровы тут мелкие. И молока у буренок мало, все больше навоз. Священный продукт.

Но в мой первый сезон гостей приехало немного, а русских не было вовсе. Комнаты пустовали. По побеленной стене осторожно двигается хрупкая, почти прозрачная ящерка. После заката сначала робко, а потом изо всех сил вразнобой настраивают громогласные скрипки цикады. Под окном на кусте висит погруженный в нирвану хамелеон.

В ашраме в период муссонов жила одна гостья – русскоязычная девушка из Флориды. В дороге и деньги, и документы – украли. Говинда Махарадж дал ей приют. Крупная американка имела три имени: Татьяна – в честь русской бабушки, Уитни – так назвал дочку американский папа, и Уджашвари – это имя дали здесь, в монастыре. Когда в ней просыпалась русская составляющая, дева была сообразительной и предприимчивой, беда с головой случалась, как только начинала доминировать американская кровь.

В школе я учила немецкий, в художественном институте иностранного языка не было. Когда я первые месяцы передвигалась по Индии, то вынуждена была изъясняться рисунками, мимикой и жестами. А еще я знала, оказывается, слова, выученные по фильму «Миссия невыполнима». Только два слова – possible и impossible – удалось освоить из могучего английского языка. Ну что же, я виртуозно научилась ими пользоваться в любых ситуациях. Меня понимали даже полицейские, но я не понимала ни слова, что было проблемой не для меня, а для собеседников. Бравые полицейские не раз меня подвозили к вокзалу на мотоциклах. Они обреченно догадывались, что иначе от меня не смогут избавиться никогда.

Соскучившись по общению, я обрадовалась американке.

«Шерочка с машерочкой», мы и выдвинулись на рассвете, наслаждаясь свежестью начала дня, среди многочисленной толпы стареньких садху, молодых монахов, бенгальских вдовых бабушек – мата джи. Сварливых старушек семейство с радостью отправляет в дальний путь, что, безусловно, угодно богам. Старухи, не вызывающие греховных взглядов, иногда не носят кофточек под сари. Отвисшая, сморщенная грудь едва прикрыта.