Чтение онлайн

Я делаю глубокий вдох, готовясь отпустить ходунки и прицеливаясь к стальному поручню рядом с унитазом. В пугающее мгновение между ходунками и поручнем я чувствую себя как акробат на трапеции, отталкивающийся от одной перекладины и тянущийся к другой высоко над землей, где малейший промах ведет к головокружительной катастрофе. Но у меня получается.

Дышим.

Следующий шаг. «Дорогая левая рука, ты мне нужна, чтобы найти пояс штанов и стянуть их вниз. Я знаю, это трудная просьба, и мне ужасно неловко тебя беспокоить, но правая рука уже держит нас, не давая упасть. И я не хочу больше никого просить о помощи. Так что ты мне действительно необходима для этого. Пожалуйста».

Ничего не происходит. Где, черт побери, моя левая рука? Она должна быть где-то здесь. Я нахожу бриллиантовое кольцо и левую кисть. О нет, я все еще сжимаю проклятую ложку. «Дорогая левая рука, пожалуйста, отпусти ложку. Тебе нужно отпустить ложку, чтобы найти пояс штанов и трусов и снять их, пока я не описалась. Пожалуйста, отпусти ложку».

Ничего. «Отпусти. Откройся, развернись, разожмись, расслабься. Пожалуйста!»

Ничего. Я готова взорваться. Я чувствую себя так, будто пытаюсь убедить слишком усталого непослушного своевольного малыша проявить рассудительность и помочь мне. Хочется заорать: «Слушай, рука, делай, что говорю, прямо сейчас, или проведешь остаток дня в углу!»

Мне действительно нужно пописать, и мне нелегко сдерживаться, но я отказываюсь просить помощи. Я могу это сделать. Я училась в Гарвардской школе бизнеса. Я знаю, как решать проблемы — как решить эту проблему.

Ладно. Держи ложку. Даже хорошо, мы ею воспользуемся. «Дорогая левая рука, найди пояс штанов и трусов и спусти их ложкой».

К моему изумлению, это срабатывает. Мне требуется несколько попыток и спокойных уговоров, и я рада, что здесь нет свидетелей этого процесса, но мне удается ложкой спустить штаны и трусы до бедер. Почти все. Держась правой рукой за перила, как за собственную жизнь, я опускаю себя на сиденье унитаза.

Сладостное облегчение.

Дальше относительно просто. Я подтираюсь правой рукой, ею же натягиваю трусы и штаны прямо сидя на унитазе, хватаюсь за перила, поднимаю себя на ноги и делаю рывок от перил к ходункам. Затем поворачиваюсь и делаю несколько шажков к раковине. Я опираюсь на нее тазом и отпускаю ходунки.

Так же, как на терапии каждый день, я шарю слева от крана в поисках вентиля горячей воды. Я включаю горячую воду и ополаскиваю правую руку — мыть левую не тружусь. Я вытираю руку о штаны, крепко хватаюсь за ходунки и выхожу из туалета.

Ходунки. Шаг. Подтягиваем. Дышим.

Я уже почти на месте. «Видишь? Тебе не нужна Марта. Тебе больше не нужна реабилитация в „Болдуине“. И уж точно тебе не нужна твоя мать».

Слышится смех Марты. Вопреки голосу разума я отрываю взгляд от ходунков и собственных ног. Я понимаю, что Марта смеется надо мной. А мать старается не смеяться.

— Что такого смешного? — спрашиваю я.

— Возможно, тебе захочется пересмотреть предложение твоей мамы насчет помощи, — фыркает Марта.

Это добивает мою маму, и теперь хохочут обе.

— Что? — спрашиваю я.

Мать закрывает рот рукой, как будто пытается остановить смех, но встречается глазами с Мартой и, сдавшись, смеется еще громче.

— Где твоя левая рука? — спрашивает Марта, вытирая глаза ладонью.

Я не знаю. Щекотная звенящая прелюдия несмываемого позора пронзает меня, пока я ищу левую руку. Где моя левая рука? Понятия не имею. Я игнорирую их смех и тот факт, что недостаточно концентрируюсь на вертикальном положении посреди палаты, пытаясь найти свое бриллиантовое кольцо. Однако я его нигде не вижу.

Ну и что. Наплюй на них. Я уже собираюсь продолжить возвращение на кровать, когда вдруг замечаю ощущение гладкого металла на бедре — на голой коже бедра. Ложка. Я смотрю вниз и мысленно двигаюсь влево.

Моя левая рука засунута в штаны.

Я в спортзале, сижу за одним из длинных столов и срисовываю кошку. Закончив, я удовлетворенно кладу карандаш. Хайди оглядывает рисунок.

— А у тебя действительно здорово получается, — говорит она.

— У меня получилась целая кошка?

— Нет, но то, что ты нарисовала, гораздо лучше, чем то, что вышло бы у меня.

— Что я упустила?

— Левое ухо, усы слева и левые лапы.

Я изучаю два рисунка, переходя от первоначальной кошки к своей. Для меня они выглядят совершенно одинаковыми.

— Ой, — говорю я упавшим голосом.

— Но ты нарисовала оба глаза, левые стороны носа и рта и большую часть туловища слева. Это действительно здорово, Сара. Ты воспринимаешь намного больше, чем когда впервые сюда пришла, — говорит Хайди, пролистывая рисунки, которые я копировала уже все утро.

У меня есть улучшение. Но «действительно здорово» — это большая натяжка. Чарли и Люси смогли бы срисовать всю кошку. А я все еще не могу. И сегодня я здесь последний день.

Хайди кладет на стол новый лист, очень детальное изображение городской площади: со зданиями, машинами, людьми, фонтаном, голубями — куда более сложную, чем любая картинка, которую меня просили срисовать за время моего пребывания. Я беру в руку карандаш, но застываю, не зная, откуда начать. Мне нужно найти левую сторону всей картинки. Затем нарисовать все, что я вижу в этом чудовищно неустойчивом пространстве, включая и чудовищно неустойчивые левые стороны всех предметов, какие только сумею отыскать. Затем мне нужно будет также найти левую сторону каждого предмета на правой стороне картинки — левую сторону каждой машины, каждого голубя, каждого человека, левую половину фонтана. Я замечаю человека с собакой справа от фонтана, но потом меня начинает безнадежно сносить к человеку справа от него, держащему букет красных шариков, и человек с собакой исчезают. Как, ради всего святого, я должна это проделать? Наверное, это картинка, которую я смогла бы скопировать в последний день в центре, если бы полностью выздоровела, — и взята она с последних страниц какой-нибудь реабилитационной хрестоматии, на сотню страниц дальше той главы, на которой я застряла.

— Что не так? — спрашивает Хайди.

— Я не могу это сделать, — отвечаю я, и в моем горле набухает панический комок.

— Да можешь, конечно. Попробуй начать с домов.

— Нет. Нет, я не могу. Я даже кошку срисовать не могу.

— У тебя отлично получилась кошка. Рисуй по одному предмету.

— Я не могу. Я не могу вернуться домой такой, Хайди. Как я буду делать все, что должна?

— Успокойся. Все у тебя будет в порядке.

— Нет, у меня все не в порядке. Я даже кошку срисовать не могу.

— Ты нарисовала большую часть кошки…

— Я училась в Гарварде, а теперь стала идиоткой, которая кошку не может срисовать, — говорю я, глотая слезы.

До аварии я могла быстро вникнуть в суть любой бумажки — сложного ценового анализа, штатного расписания, диаграммы решений. Теперь даже страничка из Чарлиного «Где Уолдо?», скорее всего, поставит меня на колени. Я снова смотрю на картинку в поисках парня с красными шариками. Уолдо пропал.

— Погоди-ка секунду, — говорит Хайди.