Чтение онлайн

Боб сворачивает на Сикамор-стрит. Мы забираемся на холм, поворачиваем и оказываемся на Пилгрим-лейн. Боб останавливается на нашей подъездной дорожке — и вот он, дом.

Я дома.

Я помню, как вернулась домой после рождения Чарли: вошла через парадную дверь в прихожую, заглянула в гостиную и кухню за ней — я думала, что все изменилось. Конечно, я увидела тот же кухонный стол, те же стулья, тот же коричневый диван и парный к нему двухместный диванчик, ту же свечу «Янки», стоявшую посередине того же кофейного столика, наши туфли на полу, наши фотографии на стенах, стопку газет у камина — все точно такое же, как мы оставили два дня назад. Даже бананы все еще желтели в миске на кухонной стойке. Единственное, что по-настоящему изменилось, это я. Я покинула дом сорок восемь часов назад огромной беременной женщиной, а вернулась (лишь чуть менее огромной) матерью. И все же дом, в котором я прожила почти год, ощущался как-то странно: как будто мы были знакомыми, впервые формально представленными друг другу.

И сегодня у меня такое же чувство. Только на этот раз изменилась не я одна. Пока я по сантиметрам продвигаюсь по прихожей, с ходунками в правой руке, а Боб охраняет меня слева, меня охватывает всепоглощающее, но непонятное ощущение, будто что-то изменилось. Затем, по одному, начинают проявляться изменения.

Первое, самое заметное — оранжевый цвет. Яркие оранжевые штрихи разбросаны по всей кухне. Стены, оконные рамы, стол, шкафы, полы — все покрыто яркими оранжевыми граффити, как будто призрак Джексона Поллока нанес нам визит вдохновения. Или, скорее, кто-то дал Чарли тюбик оранжевой краски и позабыл о нем на целый день. Но прежде чем я успеваю заорать, чтобы кто-нибудь принес бумажные полотенца и бутылку «Клорокса», до меня доходит. Штрихи — это не краска, и расположение их не случайно и не хаотично. Яркий оранжевый скотч отмечает левую сторону дверного проема. Он бежит по левому краю шкафчиков, по левой стороне холодильника. Он покрывает ручку двери, ведущей на задний двор. И кто знает, сколько еще оранжевых полос скотча наклеено там, где я их даже не замечаю? Наверняка много, много больше.

Затем я вижу поручни, привинченные к стене лестницы — из нержавеющей стали, как скобы для рук в «Болдуине», совсем не похожие на красивые дубовые перила с другой стороны лестницы. Наверное, это было необходимо. Красивые дубовые перила располагаются справа, когда поднимаешься по лестнице, но когда спускаешься, они слева, то есть их, по сути, нет вообще. Появилась и новая промышленного вида дверца для ребенка, установленная внизу лестницы, и вторая, наверху — сначала я предполагаю, что их поставили для нашего Линуса, начинающего ходить, но потом думаю, что, возможно, и для меня. Нам нельзя ходить вверх-вниз без надзора взрослых. Мой дом теперь не только Линусобезопасен, но и Саро-безопасен.

Мои ходунки и правая нога делают первые шаги в гостиную и приземляются на пол, который на ощупь кажется совершенно незнакомым.

— А где ковры? — спрашиваю я.

— На чердаке, — отвечает Боб.

— А, да. — Припоминаю, Хайди говорила, что нам нужно от них избавиться.

Три дорогих восточных ковра ручной работы — травмоопасные препятствия — скатаны и убраны. Ладно, по крайней мере полы из твердого дерева в хорошем виде. Сияют, как новенькие. Я оглядываю гостиную по всей длине. Здесь нет — если только они не громоздятся кучей где-то слева от меня — мэтчбоксовских машинок, тиар, кусочков пазлов, мячиков, лего, цветных карандашей, рисовых колечек, крекеров, кружек-непроливаек и сосок, разбросанных по всему полу.

— Дети все еще живут здесь? — спрашиваю я.

— А что?

— Где все их барахло?

— А, твоя мать поддерживает тут абсолютный порядок. Все вещи или у них в комнатах, или внизу, в игровой. Мы не можем допустить, чтобы ты спотыкалась об игрушки.

— А-а.

— Давай усадим тебя на диван.

Боб заменяет мои ходунки своим предплечьем, другую руку просовывает мне под мышку, исполняя трюк, который терапевты в «Болдуине» назвали бы умеренной верхней поддержкой. Я глубоко погружаюсь в плюшевую подушку и выдыхаю. Нам потребовалось, наверное, минут пятнадцать, чтобы дойти от машины до гостиной, и я уже совершенно вымоталась. Я стараюсь не думать о том, как легко, как неосознанно я раньше вбегала в дом и как много успевала сделать за пятнадцать минут. В обычной ситуации я бы уже загрузила ноутбук, прослушала сообщения на автоответчике, просмотрела почту, включила бы телевизор, поставила кофе и по меньшей мере один ребенок был бы уже у моих ног или на коленях.

— А где все? — спрашиваю я.

— Эбби забирает Чарли с баскетбола, а Линус и Люси должны быть где-то с твоей матерью. Я попросил ее держать их подальше от гостиной, пока ты не устроишься. Сейчас схожу их поищу.

Теперь, когда я сижу лицом туда, откуда пришла, мне открывается другая сторона гостиной и застекленной террасы-солярия за ней, прятавшихся в тени моего синдрома игнорирования, пока я шла. Наша елка стоит наряженная, гирлянда на ней включена, на верхушке крутится ангел. В этом году дерево большое, даже больше, чем обычно, изрядно выше десяти футов. Потолок у нас в гостиной сводчатый, метров шесть высотой, и мы всегда покупаем самую большую елку на базаре. Но каждый год перед покупкой я сомневаюсь: «Тебе не кажется, что она немного великовата?» А Боб всегда отвечает: «Больше — значит лучше, детка».

Я более чем немного огорчена тем, что не заметила елку, как только вошла в гостиную. Одно дело — игнорировать кусок курицы на левой стороне тарелки или слова, напечатанные на левой стороне страницы, но совсем другое — то, что только что я пропустила трехметровое дерево, увешанное мигающими разноцветными лампочками и блестящими украшениями. Даже любимый мной свежий запах хвои, который я все-таки заметила, меня не насторожил и ничего не подсказал. Как только я начинаю думать, что мое расстройство, пожалуй, не так уж заметно и велико, я получаю что-нибудь вроде этого — неоспоримое подтверждение обратного. Степень моего игнорирования всегда больше, чем я думаю. «Извини, Боб, иногда больше не значит лучше».

Французские двери в солярий закрыты, что необычно, когда там нет никого из нас. Боб или я уходим туда и закрываем двери, если нужно сделать звонок по работе и требуется приглушить шум остального дома, а в остальное время держим их открытыми. Я люблю сидеть там одна утром в воскресенье, в пижаме, попивая кофе из самой большой гарвардской кружки, читать «Нью-Йорк таймс» в своем любимом кресле и пропитываться теплом — от кофе в руках и солнца на лице. В моей воображаемой жизни я провожу все воскресное утро в этом святилище, никем не потревоженная, пока не приканчиваю и кофе, и газету, а потом, в моем идеальном мире грез, я закрываю глаза и погружаюсь в блаженную дрему.

Так не бывает никогда. У меня получается посидеть там от силы минут пятнадцать кряду, прежде чем заплачет Линус, завопит Люси или Чарли задаст вопрос, прежде чем кому-нибудь понадобится что-нибудь съесть или сделать, прежде чем зажужжит мой сотовый или ноутбук объявит о пришедшем письме, прежде чем я услышу, как что-то разбивается или проливается или — сигнал опасности — как все внезапно и неестественно стихло. Но и пятнадцать минут могут быть счастьем.

До меня доходит, что теперь я смогу запросто воплотить эту фантазию в жизнь — с понедельника по пятницу, когда дети разъедутся в школу и ясли, а я не буду на работе. У меня будет целых шесть часов ничем не нарушаемого покоя в день. И мне потребуется, пожалуй, как раз шесть часов в день пять дней в неделю, чтобы целиком прочитать воскресную газету, но это не важно. От открывшейся перспективы я в восторге. Сегодня четверг. Устрою себе первый день солярного ретрита завтра же.

Я украдкой бросаю взгляд с дивана на стекла французской двери и замечаю, что в солярии, похоже, сделали перестановку. Мое любимое кресло для чтения развернуто и придвинуто к стене, а кофейного столика я вообще не вижу. Зато вижу какое-то зеленое лиственное растение в напольном горшке, которое выглядит так, будто нуждается в частом поливе — в таком случае, если я вообще за это отвечаю, оно загнется через неделю. Любопытно, откуда оно взялось? И вот это что, комод?

— Мама! — вопит Люси, выбегая на верхнюю площадку лестницы.

— Помедленнее, — говорит моя мать, идя за ней с Линусом на руках.

У меня на секунду перехватывает дух и, ей-богу, сердце пропускает удар. Я слышу, как моя мать по-матерински поучает Люси, вижу, что мой малыш чувствует себя как дома у нее на руках — и вообще, я вижу свою мать, она живет в моем доме. В моей жизни. Сомневаюсь, что могу с этим справиться.

Люси открывает обе дверцы, едва замедляя шаг, проносится по гостиной и прыгает мне на колени.

— Полегче, Гусена, — замечает Боб.