Чтение онлайн

— Я не боюсь боли. Я боялась тишины. Боялась, что ты никогда…

Он не дал договорить. Одной рукой он откинул её мокрые волосы, обнажив шею. Его пальцы провели по старому серебристому узору, и она почувствовала, как по её коже побежали мурашки. Он наклонился. Его дыхание обожгло кожу. И потом — укус.

Не тот, аккуратный, что оставляют в моменте страсти. А глубокий, яростный, основывающий. Боль ударила, белая и чистая, пронзила её насквозь, сливаясь с болью душевной в один очищающий вихрь.

Она вскрикнула, вцепившись ему в волосы, и почувствовала, как по её шее стекает тёплая струйка крови, а под кожей загорается новый, ослепительно яркий узор, накладываясь на старый, усиливая его. Это была не просто метка. Это была печать. Печать возвращения.

Он оторвался, его губы были окрашены её кровью. В его глазах стояли слёзы.

— Моя, — прохрипел он. — Навсегда. Ничто теперь не разлучит нас. Никто не отнимет тебя.

И тогда рухнули последние плотины. Их соединение было не любовью, не страстью — это было сражение. Сражение с призраками, с годами разлуки, с болью предательства.

Он сорвал с неё мокрый шелк штанов одним резким движением, ткань с треском разошлась по шву. Его ладонь, широкая, шершавая, ещё холодная от дождя шлёпнула её по оголённому бедру, громко, звучно, оставляя на бледной коже алый отпечаток.

Селеста вздрогнула не от боли, от вспышки, пронзившей всё тело, от дикой, первобытной радости обладания и принадлежности.

— Ещё, — выдохнула она, впиваясь пальцами в его плечи, прислонившись лбом к его и прошептала заглянув в глаза. Хрипло, почти рыча. — Докажи.

Мстислав ответил глухим стоном, перевернул её на медвежью шкуру лицом вниз. Одной рукой прижал её лопатки к полу, другой продолжил наносить отчётливые, тяжёлые шлепки. Звонко. Чувствуя, как она все ярче пахнет возбуждением.

Каждый удар отзывался жаркой волной в самой глубине её живота, заставлял выгибаться, стискивать зубы. На коже, всегда скрытой от солнца, расцветали предательские румяные пятна смущения — знаки его права, его возвращения.

Его пальцы вцепились в её серебряные волосы, ещё мокрые и спутанные, намотали пряди на кулак, оттянув голову назад. Боль от натяжения кожи шеи смешалась с пьянящим удовольствием. Он приник губами к её уху, его дыхание обжигало.

— Никто, кроме меня, — прошипел он, и его зубы сомкнулись на мочке её уха, не кусая, но обещая. — Никто не видел тебя такой. Не слышал. Не трогал.

— Только ты, — выдавила она, и это была не капитуляция, а клятва. — Всегда.

Он отпустил волосы, резко перевернул ее на спину. Его взгляд, темно-зеленый и пожирающий, скользнул по ее телу, по алым пятнам на бедрах, по трепещущему животу. Он сорвал её хлипкое кружево одним движение и притянул ткань к носу. Его глаза блаженно закатились.

— Ты как и тогда, пахнешь как самый сладкий мед.

Селеста вспыхнула от слов. Он и тогда это сделал. Своровал её белье. И один дьявол знал, что он потом с ним делал..

Мстислав раздвинул ее ноги своими коленями, удерживая их. Раскрывая. Его руки, тяжелые и горячие, легли на ее внутренние поверхности бедер, пальцы впились в нежную кожу.

— Будешь кричать, — сказал он не как вопрос, а как приговор. — Будешь кричать мое имя, пока не охрипнешь. Пока не заплачешь от бессилия я буду брать тебя. Сотру твой запах и оставлю только наш.

И он опустился между ее ног. Его дыхание обожгло самую сокровенную, дрожащую часть ее. Она замерла, вся превратившись в ожидание. Но он не торопился. Сначала его губы, грубые и обветренные, коснулись внутренней поверхности ее бедра.

Поцелуй, который тут же перешел в укус. Острый, болезненный, оставляющий четкий след. Она вскрикнула, выгнувшись. Он повторил то же с другой стороны, кусая еще сильнее, пока она не застонала, смешивая боль с наслаждением.

Только тогда его язык коснулся ее. Широкий, влажный, неумолимый, он прошелся по всей ее естеству, от самого низа до чувствительного бугорка, на котором остановился, чтобы надавить, провести круги, затем снова скользнуть вниз. Он делал нежно, а потом яростно, вылизывая, посасывая. Его нос упирался в ее лобок, дыхание становилось все более прерывистым, горячим.

Одной рукой он продолжал держать ее бедро, а пальцы другой нашли ее вход. Два пальца вошли в нее без предупреждения, до самой глубины. Она взвыла, вцепившись пальцами в медвежью шкуру под собой. Он двигал ими внутри, находя тот ритм и угол, что сводил ее с ума, а его язык и губы продолжали свою работу снаружи, сосредоточившись теперь на ее клиторе. Жестко, властно, безжалостно.

Она не могла дышать. Мир вращался калейдоскопом удовольствия. Его лицо между ее ног плыло. Она сморгнула слезы от того напряжения и удовольствия что разгоралось огнем внизу живота.

Ее крики становились все громче, бессвязнее. Она звала его.

— Мстислав…. Мстислав! — Рычала как молитву и проклятие одновременно. Он отвечал глухим рычанием, вибрирующим прямо у ее самой чувствительной точки, и пальцы внутри нее изогнулись, нажимая на какое-то особое место.

Ее тело натянулось, как тетива. Оргазм накатил не волной, а обвалом. Сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Она закричала, голос сорвался в хрип, все мышцы свело судорогой, она бешено забилась в его железной хватке, а он не отпускал, продолжая ласкать ее языком и пальцами, пока конвульсии не стали слабее, а крики не перешли в бессильные всхлипы.

Только тогда он поднял голову. Его подбородок и губы блестели ее соками. Он смотрел на нее сверху вниз, его глаза горели триумфальным, диким огнем.

— Первый, — хрипло произнес он. — Из многих. Чтобы ты помнила.

Он медленно вынул пальцы и тяжело опустился рядом, притянул ее ослабевшее, все еще вздрагивающее тело к себе, прижал к груди. Она лежала, беспомощно всхлипывая, волны удовольствия все еще откатывали от нее, оставляя тело слабым и податливым.

Он просто держал ее, проводя огромной ладонью по ее мокрой от пота и дождя спине, давая отдышаться. Но в этой нежности была стальная пружина. Она чувствовала, как его возбуждение твердой громадой давит ей в бедро, как напряжены его мышцы под ее щекой.

И прежде чем она полностью пришла в себя, он перевернул ее обратно на живот. Вздернул бедра, его рука легла на ее ягодицу, еще горячую от шлепков, и он нанес новый. Звучный, влажный от ее же соков. Она вздрогнула, слабый протестный стон застрял у нее в горле. Он шлепнул еще раз, и еще, ритмично, пока ее мягкая плоть не загудела огнем, а она не застонала, впиваясь пальцами в шкуру. Он не давал ей опомниться, не давал отдышаться. Только этот жгучий, унизительный и невыносимо возбуждающий ритм.