Чтение онлайн

И тогда метка. Серебристая, что он оставил на её шее у озера, которую она с гордостью носила. Метка вспыхнула. По коже пробежала волна жгучего тепла, будто под узором зажгли угольки. Это был физический крик связи, рванувшейся навстречу своему источнику через все преграды.

В груди что-то оборвалось с сухим, болезненным щелчком. Звук, похожий на лопнувшую струну. Рассудок, этот надёжный, ненавистный страж, просто отключился. Не было мыслей. Не было «как», «почему», «возможно ли». Было только слепое, всепоглощающее да.

Она сорвалась с места. Босиком. Вылетела на террасу. Даже не почувствовав, как отталкивается от пола. Ливень хлестнул в лицо ледяными бичами, ослепил. Промокший шелк штанов мгновенно прилип к ногам, мешая движению, но она не замечала. Где-то сзади, будто из-за толстой стеклянной стены, донёсся встревоженный голос Майи. Это не имело значения.

Она бежала. Трава резала ноги, гравий впивался в кожу, грязь хлюпала между пальцев ног. Дождь хлестал её, пропитывая насквозь, выравнивая серебристые волосы в сплошные мокрые нитки. Она бежала, не сводя глаз с той фигуры. И увидела, как фигура дрогнула. Сначала едва заметно, будто вековой дуб качнулся от урагана. Потом резко, стремительно. Он рванулся к ней. Не побежал — ринулся, стирая расстояние огромными, мощными шагами.

Их столкновение было необузданным, лишённым всякой грации. Он поймал её на лету, и сила его бега, сложенная с силой её отчаянного броска, едва не опрокинула их. Но он устоял.

Его руки. Огромные, шершавые, мокрые и горячие даже сквозь ливень обвили её талию, подхватили, вжали в себя с такой силой, что у неё хрустнули рёбра, и воздух с хрипом вырвался из лёгких.

Но на смену ему пришёл его воздух. Его запах, густой, концентрированный, настоящий. Запах выжившего. Запах дома.

Она издала звук, среднее между рыданием и воем, и впилась пальцами в его лицо. В жёсткую щетину, в глубокие, морщины у глаз, в мокрые пряди тёмных волос. Она тянула его лицо к своему, заставляя смотреть, узнавать.

— Сон, — выдохнула она, и слово вышло кровавым пузырём, разорвавшимся на губах. Глаза её пылали, залитые дождём и слезами. — Это сон. Если это сон… я убью того, кто разбудит. Убью.

Он не ответил. Его тёмно-зелёные глаза, такие знакомые и такие незнакомые, вобрали её в себя. В них не было безумия, не было той дикой ярости, с которой он уходил в ночь после боя.

В них была бесконечная, неподъёмная усталость. И под этой усталостью… тихое, неугасимое пламя. Он смотрел на неё, будто пил видом после долгой жажды.

Потом он прикоснулся губами к её губам.

Это не был поцелуй в привычном смысле. Вкус дождя, слёз, её крови от прикушенной губы и его. Тот самый, забытый и вечный вкус. Она ответила с той же немой яростью, вцепившись в него зубами, руками, всем телом, пытаясь впитать, вдавить в себя, сделать частью своей плоти, чтобы уже никогда не потерять.

Он оторвался, тяжело дыша, и, не говоря ни слова. Она для него словно не весила ничего. Он понёс её, прижимая к груди, в глубь леса, под спасительный полог старых кедров, где рёв ливня превращался в глухой, утробный шум. Она не отпускала, приникнув лицом к его шее, к тому месту, где пульсировала жила, и рыдала. Теперь уже беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Тише, — его голос прорвался сквозь шум дождя и её всхлипы. Он был низким, хриплым, изрядно потрёпанным, но в нём была несокрушимая твёрдость. — Тише, девочка моя. Всё. Я здесь. Я пришёл. Наш сын помог. Привёз.

Сын. Это слово, произнесённое им, ударило в неё с новой силой. Оно связывало разорванные концы времени в тугой узел.

Он нёс её недолго. Вышел на грунтовую дорогу, к новому внедорожнику. Одной рукой открыл дверь, усадил на переднее сиденье. И когда попытался отстраниться, чтобы обойти машину, её руки, будто стальные капканы, вцепились в его мокрую куртку.

— Нет! — её крик был полон животного ужаса. — Нет, нет, нет! Не отпущу! Исчезнешь! Снова исчезнешь!

Он остановился, склонился над ней. Его большие, шершавые ладони накрыли её сжатые кулаки, мягко, но неумолимо разжимая пальцы.

— Я никуда не денусь, Селеста, — сказал он, и каждое слово было обетом. — Я только сяду за руль. Я везу тебя туда, где нам никто не помешает. Там… там я всё расскажу. Сын… он несколько дней назад нашёл меня. Привёз. Арбитр и каратель… они всё вложили в голову. Я в порядке. Я контролирую себя. Я помню и я не покину тебя больше.

Она замерла, всматриваясь в его лицо, искала признаки лжи, безумия. Видела только усталую ясность. Знакомую до слёз, упрямую решимость. Она позволила ему высвободить свои руки. Он прижал её ладони к своим губам, и это простое прикосновение было слаще любого клятвенного заверения.

Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Она не отрывала от него взгляда, изучая каждую деталь, каждое изменение. Морщины — глубокие, как овраги. Седина в волосах. Страшный, тяжёлый шрам на шее, уходящий под воротник. Её пальцы сами потянулись к нему, но она остановила себя, боясь спугнуть хрупкое чудо.

Он ехал молча, уверенно лавируя по размытой лесной дороге. Через несколько минут в просвете между деревьями показался дом. Небольшой, крепкий, пахнущий свежей стружкой и смолой. Новый. Словно недавно поставили...

Он снова вынес её на руках, не дав коснуться земли, и занёс через порог. Дверь захлопнулась, оставаясь снаружи целый мир с его дождём, болью и двадцатилетней разлукой.

Внутри было тепло, сухо и просто. Пахло деревом и пеплом. Он опустил её на медвежью шкуру перед уже топившимся камином и отступил на шаг, давая ей пространство. Но пространства ей не нужно было. Ей нужно было доказательство.

Она поднялась на колени, всё ещё дрожа, и потянулась к нему. Её пальцы тряслись, когда она расстёгивала мокрые пуговицы его куртки, потом — рубашки под ней. Он сидел, позволяя, его грудь тяжело вздымалась. И когда взору открылась его грудь, покрытая старыми шрамами и новыми, она припала к ней губами. Не для страсти. Для подтверждения. Она целовала каждый шрам, каждый след, оставленный временем и болью, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с каплями дождя на его коже.

Его губы нашли её метку. Он прикоснулся к ней языком, а потом… осторожно, вопросительно — клыками. Она вздрогнула, и из её груди вырвался низкий стон. Его руки опустились на её плечи.

— Обнови её, — прошептала она, глядя на него снизу вверх, и в её синих глазах горела мольба и приказ одновременно. — Пожалуйста. Сотри все эти годы. Оставь только сейчас.

Его взгляд был тяжёлым, полным немыслимой нежности и той самой, дикой, животной силы, которая сводила её с ума.

— Это больно, — тихо сказал он.