Чтение онлайн

Два старых дурня! Совсем честь потеряли! — рявкнул он, пообещав помочь, но предупредив: вырвать её и сына из законного брака по клановым законам сейчас невозможно.

А потом они умерли. Практически друг за другом. Адар, подточенный болезнью все чаще встречающий рассветы рядом с подросшим дубом откуда его уводили его же оборотни по утру. Он под ним и умер. Одним летним утром он просто не проснулся. Сидел оперевшись плечом о косенький ствол и впервые улыбался.

Руслан Мори, так и не выдержавший груза потери сына умер вместе с женой в один день. Истинные, чья связь и любовь сильна уходят друг за другом. Селеста слышала о том, что жена Руслана имела лозы метки на всем теле. Огромная редкость иметь метку что не просто украшает, но и растет по мере жизни и любви. И только потому, что её метка горела и звала Селеста знала, её мужчина жив. Он где-то далеко. Но он жив. Оборотни осиротели. Тёмные времена, о которых предупреждал Адар, наступили.

На похороны Руслана собрались все. Селеста стояла с семилетним Сириусом за руку. Мальчик, как солдат в трауре, сжимал её пальцы. И тут она увидела их.

Нового главу Медведей младшего брата Мстислава. Хитрого, с глазами-щёлочками, в которых читался только холодный расчёт. Рядом с ним — жалобно съёжившаяся женщина и мальчик.

Бранд. Ровесник Сириуса. Зеленоглазый, темноволосый, с тяжёлым, недетским взглядом. Он стоял, беспомощно вытирая кулачком слёзы, глядя на могилу деда, которого, любил. В его профиле, в упрямом скулах, была точная копия Руслана. И Селеста поразилась как сильно он был не похож на отца. На Руслана и Мстислава как две капли воды. А на отца с которым одной крови… Нет. Младший брат её истинного был копией матери. Темноволосый и зеленоглазый но рост и комплекцию взял от матери. Тонкокостный и хрупкий как воробей.

А малыш как заброшенный медвежонок.

Альфа не обращал на сына никакого внимания. Его взгляд скользнул по Селесте, оценивающе, без эмоций. Сириус же смотрел на Бранда. Два мальчика, наследники враждующих домов, разделённые могилой и вековой ненавистью, впервые видели друг друга. Взгляд Сириуса был не детским любопытством, а сосредоточенным анализом. Он уже учился видеть не просто людей, а фигуры на шахматной доске.

Дни текли, тяжёлые и неспокойные. Сириус рос. Его серебристые волосы и синие глаза делали его все более чужим в глазах Гиена, а сила, зревшая в нём и острый, унаследованный от матери ум, заставл того трястись от страха за место. В клане Сириуса боготворили и заглядывали в рот с самого детства. Он учился. Молчал. Наблюдал. И ждал.

А потом пришёл час расплаты. Когда Гиен, окончательно потерявший берега, набросился на Селесту, Сириус оказался там. Увидев кровь на лице матери, он не закричал, не впал в ярость. Он стал льдом.

Вызов, бой, победа — всё было чётко, неумолимо, по закону. Гиен проиграл. Не только потому что Сириус был сильнее. А потому что он был прав. Прав в своей миссии защитить мать и занять место, которое по крови и по праву было его.

Он вытащил из неё правду. Он не кричал и не обвинял. Он принял её. И она, сжав его руку, кивнула.

Сириус принял это знание не как трагедию, а как наследие. Как долг. Он возглавил клан, отринув имя «отца», но взяв на себя ответственность за всех его людей. Он вернул себе свою истинную пару, Майю, не побоявшись бросить вызов традициям и общественному мнению, приняв наказание арбитра с высоко поднятой головой. Он был яростен в своей правоте и непоколебим в своей любви. Точь-в-точь как его отец.

Селеста смотрела на него. Высокого, могучего, с лицом, в котором черты Мстислава проступали всё явственнее с годами. И сердце её сжималось от гордости и тихой, вечной печали. Он стал тем, кем должен был стать. Лидером. Защитником.

И в тишине, глядя, как он несёт на плечах груз власти, который сломал бы многих, она думала о том, кто подарил ей этого человека.

Ты бы гордился им, — обращалась она мысленно к тени, которая никогда не покидала её. — Я горжусь вами обоими.

И в этом была вся её история. История лжи, боли, потерь и той непобедимой истинности, что восторжествовала в следующем поколении, в серебристых волосах и несгибаемой воле её сына.

БОНУС. За час до рассвета( История Селесты и Мстислава) 5

Тишина в солнечной кухне была обманчивой. Она гудела в ушах Селесты низким, тревожным гулом. Привычным звуком ожидания, длившегося двадцать три года.

Механически она перебирала в дуршлаге алую черешню, вода смывала с ягод пыль, оставляя их глянцевыми, как капли крови.

Звук доносившийся из глубины особняка, смесь хныканья и счастливого булькающего смешка вырвал её из оцепенения. Лира. Внучка. Она заставила уголки губ дрогнуть в подобии улыбки.

Она вошла в комнату с камином, неся тарелку, полную рубиновых ягод. Картина, раскинувшаяся перед ней на мгновение остановила её дыхание. Майя, её невестка, с безмятежным выражением на лице, лежала на боку, а рядом, в ореоле белых, подушек копошилась Лира.

Глазёнки цвета грозового неба точь-в-точь отцовские широко распахнулись, следя за движением материнской руки. Майя что-то напевала, и звук был похож на журчание ручья. Это был мир. Целый, светлый мир, который выстроил её сын вопреки всему.

— Наш ангел сегодня благосклонен? — голос Селесты прозвучал тише обычного, почти робко, будто она боялась спугнуть идиллию.

— Она изучает, как лучше потребовать всё и сразу, — улыбнулась Майя. В её глазах светилось глубокое, спокойное счастье истинной, нашедшей своё место.

Селеста опустилась рядом на ковёр, протянула палец, и крошечная ладошка тут же ухватилась за него с удивительной силой. В этот миг, в этой тихой точке вселенской гармонии, её сердце, привыкшее к постоянной, ноющей боли, сжалось от острого, сладкого укола.

Так должно было быть. Всегда.

И тут ветер. Не просто порыв, а рывок, будто сама стихия решила взломать уютную крепость дома. Он ворвался через приоткрытую дверь террасы, завыл в дымоходе, закрутил пеплом в камине. Он принёс с собой запах развороченной земли, размокшей хвои, озоновой свежести грозы. И… нечто ещё.

Запах, который жил в её клеточной памяти. Который кружился в самых сладких снах и от которого она просыпалась с криком в горле. Запах мокрого медвежьего меха, дикого кедра, пробивающегося сквозь чащу, тёплой крови и непокоренной силы. Запах леса. Не того, что за забором, а того, что был внутри него. Запах Мстислава.

Время не просто остановилось. Оно рассыпалось. Стеклянная тарелка выскользнула из парализованных пальцев не со звоном, а с каким-то приглушённым, бессмысленным стуком.

Черешня, яркие, нелепые бусины, покатилась по тёмному дубу. Селеста не видела этого. Весь мир сузился до одного обоняния. И до взгляда, который, предав все законы перспективы, пронзил стену дождя за окном, серебристую пелену ливня, и пригвоздился к тому месту, где заканчивался ухоженный газон и начинался древний, тёмный лес.

Там. На самой границе. Стояла фигура.

Высокая. Неподвижная. Слитая с серым маревом дождя в единое, угрюмое изваяние. Детали размывались, но силуэт… Очертания этих плеч, постав головы, самой позы выжившего зверя — всё это было выжжено в её душе кислотой тоски.