Чтение онлайн

Единственной живой точкой в этом онемении была метка. Иногда, в тишине ночи, ей казалось, что она чувствует сквозь неё отголосок. Не мысли, не слова, а просто волну боли, или ярости, или… беспомощности? Она не понимала. Это только мучило сильнее.

На седьмое утро она уже ничего не ждала. Она просто существовала. Дышала. Смотрела. Мысли вязли в густой, чёрной паутине апатии. Рассвет окрасил небо в грязно-розовый цвет.

И тут тишину разорвал рёв.

Не человеческий крик, а рёв зверя, доведённого до предела. Гулкий, басистый, полный такой первобытной ярости, что стёкла в её комнате задребезжали. За ним — топот ног, лай собак, крики перепуганной прислуги.

— Адар! Выходи, подлый ублюдок! Грязный сукин сын! Я убью тебя, это ты тварь сделал!

Сердце Селесты, казалось, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Этот голос… он был похож. Тот же тембр, та же мощь, но старше, изломанней. Это был не Мстислав.

Она сорвалась с места. Разум отключился, остался лишь слепой, животный порыв. Она отскочила к противоположной стене, сделала два шага разбега и всей силой своего отчаяния, всего накопленного за неделю ужаса, ударила плечом в массивную дубовую дверь.

Раздался оглушительный, сухой хруст. Не дерева, а её собственной ключицы. Белая, ослепляющая боль ударила в мозг. Дверь с треском сорвалась с верхней петли и повисла, перекошенная. Селеста, согнувшись, схватилась за повреждённое плечо. Боль была невероятной, пылающей. Она завыла. Низко, по-звериному, но не остановилась.

Протиснувшись в щель, она слетела вниз по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами, игнорируя попытки каких-то новых, незнакомых оборотней её перехватить.

В холле, у открытой парадной двери, стояли они. Адар, бледный, сжавший кулаки. И перед ним мужчина. Руслан Мори. Он был как гора, готовую обрушиться. Одежда на нём была помята, волосы всклокочены, а на лице, в глубоких морщинах, застыло выражение такого неконтролируемого горя и гнева, что было страшно смотреть.

Селеста, не помня себя, бросилась к отцу. Здоровая рука вцепилась в ворот его рубашки.

— Где он?! — её голос сорвался на визг, в котором было всё: и неделя страха, и боль от сломанной кости, и последняя искра надежды. — Это ты! Ты сделал! Где Мстислав?!

Адар, ошеломлённый её появлением, её диким видом, грубо вывернул её запястье. Боль в плече вспыхнула с новой силой. Он отшвырнул её от себя.

— Уймись, дура! — прошипел он, но его внимание было приковано к Руслану.

Руслан Мори на миг замолчал, увидев Селесту. Его взгляд, острый как клинок, метнулся к её шее, к серебристому узору, сиявшему сквозь спутанные волосы. В его глазах мелькнуло что-то невыносимо сложное — признание, боль, вспышка ярости, направленной уже, казалось, и на неё тоже. Его сын пометил её. Истинность была настоящей.

Не гони на меня свою брехню, Мори! — рявкнул Адар, возвращаясь к главному. — Я не трогал твоего щенка!

— Мой сын был дома тем утром! Живой! Потом сел в машину и поехал. К тебе. За ней. — Он ткнул пальцем в сторону Селесты. — И пропал. Машину нашли на обочине дороги. Пустую. Куда ты его дел? Он наследник моего клана! Как ты посмел?!

Адар вскипел. Его желваки заходили ходуном.

— Я проиграл Бой Чести по всем правилам! Он ушёл с поля живым! Я больше его не видел! Ищи своих врагов, Мори, а не лезь сюда с обвинениями!

— Врагов?! — Руслан зарычал так, что по спине Селесты пробежали мурашки. — Самый лютый враг моего сына — это ты и твоё грязное отродье! Ты проиграл и решил взять коварством! Я спалю твою проклятую усадьбу! Я перегрызу глотку каждому, кто был причастен!

Они стояли друг напротив друга, два альфы, и воздух между ними трещал от сконцентрированной ненависти. Селеста, прижимая больную руку, смотрела на них, и мир вокруг расплывался. Он ехал. Ко мне. И пропал. Значит, не бросил. Не обманул. Его… забрали. Убрали. Мысль была настолько чудовищной, что её разум отказывался принять её полностью.

В этот момент на территорию ворвались чёрные внедорожники. Из них быстро вышли мужчины в черной форме и один в белой. Арбитры.

— Прекратите! Немедленно! Руслан, ты нарушаешь договор о ненападении! Адар, объяснись!

Началась тяжёлая, гнетущая процедура выяснения. Селесту, полубезумную от боли и шока, почти на руках унесли обратно наверх, пока мужчины скрылись в кабинете.

Дверь в её комнату, теперь окончательно сломанную, просто прикрыли, выставив у входа двух молчаливых охранников.

Последующие дни текли сквозь неё, как сквозь сито. Объявили официальные поиски. Мстислава Мори признали пропавшим без вести. Совет вёл расследование, допрашивал Адара и его людей. Руслан Мори, сдавленный формальностями и угрозой санкций, больше не приезжал с криками, но его молчаливая, зловещая ярость витала в воздухе.

Селесту, после того как ей зафиксировали сломанную ключицу, снова стали выпускать в институт. Приказ отца был прост: метку скрывать, о произошедшем молчать, вести себя «как подобает». Все слуги, бывшие свидетелями того утра, куда-то бесследно исчезли. Их место заняли новые лица. Чужие, холодные, не связанные с ней ничем.

Она ходила на пары как автомат. Тело двигалось, глаза видели, уши слышали, но внутри была глухая, немыслимая пустота. Её преследовал запах озера, сосны и его кожи. Временами, когда ветер доносил из леса знакомые ароматы, её подташнивало. Она списывала это на стресс, на бессонницу, на боль.

Отчаяние ищет выхода. В одной из бессонных ночей, роясь в старом комоде, она нашла забытую пачку сигарет. Селеста никогда не курила. Сигареты принадлежали Грегу. Он как-то их забыл у неё в комнате, а она спрятала их потому что он уже был старенький и ему по её мнению нужно было бросать курить.

Сейчас этот жест казался актом бунта, пусть и жалкого, против всего: против отца, против судьбы, против собственного бессилия. Она открыла окно, прикурила от зажигалки. Первая затяжка обожгла лёгкие, вызывая спазм и кашель.

Вторая… Голова закружилась, мир поплыл, запах гари смешался с запахом ночи. Она не заметила, как выронила сигарету на ковёр. Пламя с жадностью лизнуло сухую шерсть. Темнота нахлынула быстрее, чем запах палёного успел стать удушающим.

Очнулась она от резкой боли в щеке. Над ней склонилось багровое, искажённое яростью лицо отца.

— Совсем обнаглела?! Сжечь себя вздумала?! Идиотка!

Его голос был далёким, как из-под воды. Она молча отвернулась, поднялась, шатаясь, и, держась за стены, вышла из комнаты, прошла через молчаливый дом, через парк.

Она не помнила дороги. Помнила только, что очнулась уже сидящей на песке у Их Озера. Было холодно. Небо затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Она просидела так несколько часов, не шевелясь, пока её пальцы не посинели, а тело не онемело от холода.

Ни боли, ни страха — ничего.