Чтение онлайн

Но однажды, когда я учился в восьмом классе, к нам в гости приехала Оксана, сестра Олега, с которой мы жили вместе во время войны в оккупации. Оксана умела быть душой компании: она неплохо пела, бренчала на гитаре, умела весело аккомпанировать на аккордеоне. Я сразу взмолился: "Научи!".

Оксана показала мне азы и уехала домой, в Куйбышев, (после войны они не стали возвращаться в Крым). А я, по определению окружающих, "свихнулся": изучал самоучитель, штудировал гаммы, даже посещал музыкальный кружок, в котором кроме меня занимался ещё один фанат, баянист Виктор Хомутов.

Когда я стал студентом, скучал по аккордеону, но помог случай. В начале ноября 1954 года я пришел на первый в моей студенческой жизни институтский торжественный вечер в честь октябрьской годовщины революции (актовый зал в институте еще не был достроен, и вечер проходил в летнем театре городского парка). В программу вечера входил концерт художественной самодеятельности. Концерт завершился выступлением эстрадного оркестра, что само по себе было очень редким жанром, не запрещенным, но и не рекомендуемым, отчего, между прочим, его популярность отнюдь не страдала.

Оркестр меня поразил и новизной репертуара, и качеством музыки, и своими масштабами: в нем был полный состав труб, саксофонов и скрипок, рояль, контрабас, ударная установка - всего около двадцати инструментов. Не было аккордеона.

Заинтересованный, я пришел на ближайшую репетицию оркестра и нахально предложил свои услуги.

Руководил оркестром Валентин Юров, фанатично любивший свою профессию. Он виртуозно играл на многих инструментах, в том числе на кларнете и аккордеоне, по вечерам выступая перед зрителями кинотеатра "Родина". Юров попросил меня сыграть что-либо. Послушал, поморщился, сказал, что я принят условно, до появления более подготовленного аккордеониста, посоветовал много заниматься. В оркестре уже был один аккордеонист, Юра Кантеев. Для самодеятельного оркестра он был отличным музыкантом и вполне устраивал Юрова, но учился Кантеев уже на последнем курсе и не мог отдавать оркестру необходимое время (репетиции, концерты, разъезды и т.п.). Мне повезло, Юра добровольно и без сожаления уступил мне свое место в оркестре, и свой шанс я не стал упускать. Я упражнялся в игре на аккордеоне все свободное время, чем попортил немало крови соседям и, наверно, больше всех Николаю, с которым мы первое время снимали комнату в противоположном от института конце города.

Это нельзя назвать любовью к музыке, это была страсть к освоению техники игры на инструменте. Не знаю, все ли я правильно делал (единственным моим педагогом был самоучитель), но самоотверженные старания дали хороший результат: после первых летних каникул, прошедших в упорном самообразовании музыкой, я приблизился к возможности неуверенного исполнения аккордеонной классики - "Карусели", "Фейерверка" и т.п., а что касается партий в оркестре, Валентин стал их постепенно усложнять, переходя от простейшего аккомпанемента к элементам солирования. Даже стал поругивать за ошибки в игре, что само по себе было хорошим признаком.

А когда мы встретились после вторых летних каникул, Валентин протянул мне две страницы нотного текста, написанного от руки: "Учи!". Сверху было написано: "Маленькие нотки. Соло на аккордеоне".

Я был горд и рад. (Меня признали!).

"Нотки" я выучил, Валентин удовлетворился, принес партитуру для всего оркестра, и вещь эта стала нашим хитом на ближайшие два года. Это была очень красивая, довольно техничная аккордеонная мелодия, которую я ни раньше, ни после никогда не слышал, и ее происхождения не знаю. Валентин сказал, что записал "Нотки" с эфира (можно поверить, так как у него был абсолютный слух и прекрасная музыкальная память), но мы все решили, что автором мелодии является сам Валентин Юров.

Хочется немного рассказать об оркестре. Участниками его были только студенты, как правило, музыкально образованные, а некоторые, не в пример мне, очень высокоразвитые.

На рояле играл Володя Милохов, которого все называли не иначе как Цфасман за его умение виртуозно играть сложные джазовые композиции и импровизировать в неожиданных ситуациях.

Первой трубой был Женя Москалев, без преувеличения отличный музыкант. Когда он исполнял знаменитое глиссандо (вниз, ввысь и опять вниз), с которого начинается бывшая в то время популярной музыкальная пьеса Жака Ларю «Розовая вишня и белый цветок яблони» (у нас известна под названием «Вишневый сад»), зал всегда сперва замирал, шокированный, потом взрывался эмоциями и долго не мог успокоиться.

В 1981 году фирма «Мелодия» выпустила диск «Тюльпаны из Амстердама» с записью знаменитого на весь мир английского трубача Эдди Кэлверта, первого исполнителя этого глиссандо. Недавно я еще раз прослушал запись. Мне кажется, Женя играл красивее.

О Жене рассказывают такой случай.

В Орджоникидзе с концертом приехал Леонид Утесов. Остановился он в гостинице "Интурист", что находилась в центре города на проспекте Сталина. В то время в городе был обычай проходить похоронной процессией по центральной улице. В тот день хоронили кого-то из знакомых Жени, и он играл в сопровождении. Утесов находился в этот момент в номере, вышел на балкон, был поражен техникой и красотой игры на трубе и послал к исполнителю "парламентера" с предложением работать в его оркестре. Женя вежливо отказался. (Так рассказывают, а Женя на расспросы о подробностях разговора лишь загадочно улыбался и отвечал что-то невразумительное).

Однажды с Москалевым произошел анекдотичный случай. На репетицию оркестра пришел директор института Сергей Игнатьевич Крохин - человек очень уважаемый в студенческой среде за демократичность (к примеру, к нему легко можно было попасть на прием), за справедливость (никогда не был привередой), за простоту (лично участвовал в художественной самодеятельности института и в торжественных случаях исполнял красивым басом "Шотландскую застольную" или "Блоху") и за многое другое, что нравится молодежи в их взрослых начальниках.

Начался 1957 год, в Москве ожидалось проведение всемирного фестиваля молодежи и студентов, по всей стране проходили региональные смотры художественной самодеятельности. Осетия не была в стороне от проводимых мероприятий, институт тоже. Однажды Крохин пришел на репетицию с инспекционной целью - проверить, как идет подготовка к фестивалю. Пришел и сразу увидел, что его любимец отсутствует.

– А где Москалев?

– Его сегодня не будет, - бойко отрапортовал второй трубач, маленький, очень шустрый армянин (имя-фамилию вспомнить уже не смогу) по прозвищу Ким-Тит (он всем, и себе в том числе, давал прозвища, которые в нашей среде употреблялись вместо имени).

– Что случилось?

Ким-Тит помедлил секунду и ляпнул:

– Да у него амбушюр отпаялся…

Тот, кто не знал этого термина, имеющего французское происхождение, сидел безучастно, а у большинства из духовой группы глаза на лоб полезли.

Крохин сочувственно и понимающе промолчал, поговорил немного о том, о сем и ушел, а Юров набросился на Ким-Тита: "Что же ты, балбес, позволяешь себе? Ты хоть знаешь, что это такое амбушюр? И что бы ты делал, если бы Крохин знал и начал тебя отчитывать?"

Ким-Тит немедленно нашелся: "А я сказал бы ему, что я не знаю, что такое амбушюр, но мне Женька сказал, что он у него отпаялся."

Оказалось, что термин "амбушюр" применяется у духовиков для характеристики положения губ на мундштуке музыкального инструмента, и в данном случае связывать его с паяльным делом было совершенно абсурдно.

Посмеялись, конечно, потом Юров пообещал в следующий раз "припаять" хорошенечко Ким-Титу по шее и отметил, что так вот и рождаются анекдоты.

Кстати, о подобном рождении. Может, я буду выглядеть нескромным вралем, но кажется, что благодаря только лично мне случайно родился один очень известный сегодня анекдот.