Чтение онлайн

Летом 1974 года на наш завод приехал представитель австралийской угледобывающей фирмы господин Вудбри с целью закупки буровых станков. Мы этому визиту придавали большое значение, поэтому я лично знакомил гостя с заводом. Вудбри интересовался всеми переделами машиностроительного производства, и экскурсия затянулась. Возвращаемся усталые в заводоуправление и слышим издалека истошные крики, к которым у нас на заводе все уже привыкли, но для гостя они были в диковинку.

Крики эти издавал Леонид Григорьевич Костин, начальник отдела внешней комплектации, который сидел у открытого окна и говорил по телефону. Связь в то время, надо признать, была никудышняя, и поэтому Костин выработал голос, который кроме как истошным ором назвать было нельзя. Вудбри не мог не обратить внимания на этот ор, но ничего не сказал. Мы прошли ко мне в кабинет, провели беседу, и Вудбри уехал.

На следующий день я проводил совещание, на котором присутствовал Костин. Пока все не собрались, я завел разговор:

– Послушай, Леонид, ну ты и даешь! Австралийца перепугал! Он поинтересовался даже, все ли у тебя в порядке со здоровьем, что ты так истошно кричишь.

– И что же Вы ему ответили?

– Ну, я ему рассказал, что ты разговариваешь с Кемерово (есть, мол, такой город в Сибири), связь плохая, приходится кричать.

– А он что?

– Удивился и спрашивает: "А что, нельзя разве по телефону поговорить?

Могу поклясться чем угодно, но раньше этого анекдота я не слышал никогда (может, и слышал, и где-то в подкорках что-то осталось), но в тот момент родился удачный экспромт (чего на таком высоком уровне у меня не случалось ни до, ни после).

Через пару месяцев мне довелось быть в нашем столичном министерстве, находившемся в одной из «книжек» на Калининском проспекте (ныне Новый Арбат). Зашел в производственный отдел Главка. Представьте картину: в комнате с низкими потолками сидят восемь человек и все одновременно говорят по межгороду. Ор стоит - полный бедлам!

Один из беседующих, Гелий Иванович Иозенас, в прошлом сын латышского стрелка, а в то время диспетчер производственного отдела и добрейшей души человек, рассказал мне в качестве свежего анекдот, повторяющий наш разговор с Костиным («А нельзя ли поговорить по телефону?»). Я не стал, конечно, рассказывать Гелию о полной идентичности анекдота и инцидента с господином Вудбри (на месте Гелия я бы и сам никогда не поверил в такое совпадение), но факт остается фактом – анекдот, я уверен, родился у нас на заводе.

Все поневоле притихли, когда в помещение вошел Жора, работник этого же отдела, вернувшийся с совещания. В недавнем прошлом Жора служил в Советской Армии, был майором, попал под очередное сокращение, а поскольку гражданской специальности у него не было, он стал работать диспетчером в производственном отделе – здесь от него требовались лишь требовательность и честность.

Жора был высокого роста мужчина, довольно тучный на вид, с громовым командирским голосом. Он с грохотом бросил свою папку на стол, уселся и с отрешенным видом трагически произнес:

– Все! Армии у нас больше нет, армия погибла, а, следовательно, погиб Советский Союз!

Окружающие притихли, потом начали интересоваться:

– Жора, ты это о чем? Расскажи-ка!

– Выхожу я сейчас из метро, прохожу мимо кинотеатра «Художественный» и завернул по пути в «Ветерок» - захотелось мне лимонада попить. Стал в очередь, смотрю по сторонам и вдруг глазам своим не верю: три молодых полковника! Три! (Жора для убедительности выставил перед собравшимися три пальца и потряс ими), нисколько не таясь и не стесняясь, разлили по стаканам поллитровку водки, выпили, закусили пирожками и пошли, как ни в чем не бывало. Как же это надо не уважать свою форму, свое офицерское звание, свою армию, свою Родину, чтобы позволять себе такое беспардонное поведение! Да я, например, будучи майором, стеснялся зайти в ресторан, если его класс был ниже второго! А тут, в примитивной забегаловке, «на стояка», из-под полы, как бродяги какие-то… Тьфу! Если у нас в Генеральном штабе вошли в обычай такие порядки, значит, армии больше не существует…

Конечно, Жора преувеличивал, но его пророчество в чем-то сбылось.

Я далеко отклонился от оркестровой темы.

Первую скрипку у нас играл Володя Гробман. Кто-то из наших классиков-юмористов, кажется, Ильф, сказал, что на скрипке нельзя играть посредственно или хорошо, на скрипке играть можно только блестяще. Володя Гробман был блестящий скрипач. Юров однажды сказал, что знает несколько скрипачей-профессионалов, но ни один из них не может играть так технично и проникновенно, как это умеет делать Володя.

На наших выступлениях публиках часто выкрикивала просьбу к Гробману сыграть популярный и сегодня "Чардаш Монти".

Не могу не рассказать о самой колоритной личности в нашем коллективе – об ударнике, или барабанщике, как раньше его называли, Вячеславе Гоголеве. Ким-Тит дал ему прозвище «Пепс», и его иначе никто не звал. Славку, к великому его неудовольствию, перевели из московского института в середине второго курса в связи с переводом его отца (тот занимал солидный пост в КГБ, и при проведении реформ в постбериевский период его направили в Северную Осетию на укрепление местного управления).

Внешне Пепс, по терминологии того времени, был самый типичный стиляга: желтые туфли «на манной каше», брюки-дудочки, «в клетку-атомный» пиджак и, конечно же, галстуки с пальмами и обезьянами. Единственно, чего у Пепса не было, это набриолиненного кока, иначе он был бы точной копией главного героя, сыгранного Олегом Онофриевым в каком-то сатирическом фильме о стилягах.

Но если присмотреться, Славка был обычный и очень хороший парень: у него не было ни тени высокомерия, которое часто бывает у отпрысков известных родителей, учился он хорошо, был веселый, остроумный, неистощимый на выдумку балагур. Если где и недолюбливали Славку, так это в комитете комсомола: он упрямо не выполнял никаких поручений (хотя и не отказывался), а когда его спрашивали о результатах, скромно разводил руки: «Не получилось». Так в комсомоле от него потихоньку отстали.

Пепс и Ким-Тит пришли однажды в выходной на репетицию. (Встречи в выходные были наиболее продуктивными). Приходят и хохочут без остановки. Отдышались и рассказывают. Ким-Тит зашел за Пепсом, чтобы вместе ехать на репетицию. В этот день к Гоголеву-старшему приехали гости, супружеская чета из Москвы. Друзьям поручили сбегать на рынок за свежей зеленью. Побежали, купили что нужно. По дороге домой встретили «барыг», торговавших «ребрами» - самодельными грамзаписями на использованной рентгеновской пленке (на пленках этих часто можно было увидеть снимок чьей-то грудной клетки, откуда и появилось название). Запись песни бродяги из одноименного индийского кинофильма, записанная на «ребрах», стоила 25 рублей – в студенческой столовой за эти деньги можно было сносно питаться примерно три дня. Купили, радостные, прибежали домой, включили проигрыватель. Родители и гости собрались кругом, ожидают с напряжением («Бродяга» все-таки, нашумевший фильм!).

Пленка шипела и скрипела, а потом грубый мужской голос с ярким кавказским акцентом произнес: «Вы что, музыки хотите? Лучше нате, пососите!». И потом еще добавил кое-что непечатное. От негодования и стыда хозяева и гости готовы были провалиться сквозь землю, и молодежи пришлось спасаться бегством.

С Пепсом часто случались иногда весьма неприятные истории, в которые невольно попадали и те, кто в данный момент находился рядом с ним.

Однажды очень поздно вечером мы втроем - я, Славка и Коля Тимушкин, другой наш трубач, возвращались в лирическом настроении по домам с вечеринки. Трамваи уже не ходили, и мы шли переулками, сокращая путь. Встретили собаку, которая грызла что-то большое. Мимо такого факта Пепс не смог пройти и собаку прогнал. Оказалось, она грызла ногу какого-то крупного животного (ишака или, может, кабана). Можно было бы идти дальше, но у Пепса взыграл, инстинкт «прикольщика»: он вытащил из кармана газету, завернул трофей и на вопрос «Зачем?» ответил «Пригодится».