Чтение онлайн

Шерифъ Мекки, духовенство и масса народу провожаютъ караванъ хаджей. Пніе молитвъ и зурэ изъ корана, звуки трубъ и добрыя пожеланія напутствуютъ ихъ. Они же, позапасшись святыми талисманами въ род воды изъ источника Магометова, праха съ гроба его, листочковъ священныхъ деревьевъ, кусочка крыши съ Каабы и т. п., съ свтлою надеждою идутъ въ обратный путь, громогласно благодаря Бога и пророка, давшихъ имъ свершить паломничество. Громкое «эльхамди лиллахи»! вырывающееся изъ ихъ многострадальной груди, несется къ небу и сливается съ трубными звуками провожающихъ и восклицаніями толпы. Долго еще раздаются въ пустын благочестивыя напутствія, и громкое эвъ-аллахъ (съ Богомъ)! несется далеко во слдъ хаджамъ, уже зашедшимъ на окрестные холмы Мекки и вышедшимъ на раздолье пустыни, на тернистый путь всевозможныхъ лишеній. Старымъ, торнымъ путемъ они пойдутъ назадъ черезъ горы, дебри и пустыни, истощенные, исхудалые, худосочные, неся въ себ зародыши изнуряющихъ болзней, а смерть продолжаетъ вырывать новыя жертвы по дорог, не смотря на то, что караванъ и безъ того пордлъ уже значительно въ сравненіи съ тмъ, какъ вышелъ изъ Дамасска или изъ Каира.

Такъ и прибредутъ они домой, откуда вышли нсколько мсяцевъ тому назадъ. Мсяцъ саферъ — эпоха возвращенія каравановъ изъ Мекки; онъ потому и носитъ названіе — нислетъ-ель-хаджи — мсяцъ прибытія паломниковъ. Съ радостными, хотя и изможденными, лицами при звукахъ трубъ они вступаютъ въ Каиръ: толпы народа встрчаютъ ихъ съ восклицаніями — эсъ-саламъ-алейкумъ — (миръ вамъ)! Родственники и друзья бгутъ на встрчу каравана и ищутъ близкихъ своего сердца, и если Аллахъ сохранилъ ихъ жизни, они присоединяютъ свои благодарныя молитвы къ молитвословіямъ; если же не находятъ въ рядахъ «божьей рати» своихъ, они испускаютъ раздирательные вопли, смущающіе торжественныя минуты возвращенія хаджей. Тотъ, кто остался въ живыхъ, кто перенесъ во имя божіе и пророка вс нужды и лишенія, тотъ становится уже выше толпы; онъ получаетъ почетный титулъ хаджи и право носить зеленый цвтъ на чалм: на него уже смотрятъ какъ на святого; онъ служитъ отнын ходатаемъ между Богомъ и простыми людьми.

Вотъ почти все, что я узналъ о паломничеств мусульманъ и что слышалъ во время своего путешествія на Воксток отъ самихъ хаджей. Предметъ этотъ иметъ особенный интересъ для насъ русскихъ въ виду того, что изъ Россіи ежегодно цлыми сотнями ходятъ ваши магометане къ аравійскимъ святынямъ.

За интересными разсказами Абдъ-Аллы, Букчіева и Ахмеда, также совершившаго путешествіе въ Мекку, я и не замтилъ, какъ солнце начало склоняться къ закату и какъ наступилъ вечеръ. Мы вышли изъ палатки; мусульмане тотчасъ же начали читать молитву — аасръ, съ четырьмя уставными колнопреклоненіями за полтора часа др захожденія солнца. Долго я вглядывался въ эти типическія физіономіи хаджей, въ которыхъ трудно что-нибудь прочитать: даже глаза — это зеркало души — были у нихъ спокойны, безстрастны и не выражали ничего, кром самосозерцанія или нежеланія ни на что смотрть, хотя и сверкали въ нихъ порою искры того огня, который всегда можетъ вспыхнуть въ душ фанатика мусульманина. Въ этихъ неподвижныхъ чертахъ, въ этихъ, какъ бы застывшихъ, формахъ, казалось, отражали весь востокъ застывшій, неподвижный, безстрастный, и вмст съ тмъ живой, увлекающійся, страстный, живущій иною жизнью, непонятною для насъ европейцевъ; но жизнь эта была знакома всему человчеству; вс народы прошли такія же ступени въ своей исторической жизни; одинъ Востокъ задремалъ, кажется, и заснулъ уже давно, начиная еле просыпаться въ XIX вк подъ ударами вторгающейся насильно европейской цивилизаціи въ его сказочное царство кейфа, гарема и восточной фантазіи. Живая, дятельная жизнь Востока умерла уже нсколько столтій тому назадъ. Т формы и выраженія, въ которыя тогда отлилась жизнь восточнаго человка подъ ферулой деспотизма, ислама и азіатской роскоши, остались и понын таковыми. Сколько вы ни очищайте сына востока, чтобы снять съ него толстую кору, подъ которою кроется нчто общечеловческое, что составляетъ божью искру отличающую въ человк его человчность, вы не очистите его, если не съумете взяться за дло, потому что въ фанатичномъ сын Востока нтъ современнаго человка, какимъ вы себя считаете. Много есть достойныхъ чертъ въ мусульманин, которыхъ нтъ въ насъ самихъ — цивилизованныхъ людяхъ; но зато, все-таки, въ немъ нтъ того, чмъ движется человчество, нтъ свободы воли и ума. Она скована исламомъ, какъ желзными оковами, и пока не спадутъ т цпи, пока живетъ и стоитъ исламъ, до тхъ поръ не проснется Востокъ; онъ будетъ всегда Востокомъ, а сынъ Востока — отлитою пять вковъ тому назадъ формою, не лишенною впрочемъ извстіой доли гармоніи и совершенства…

Наступалъ вечеръ, — тихій, чудный, располагающій къ бесд и нг, и волшебная чарующая лунная ночь — это лучшее время въ пустын. Не даромъ сынъ пустыни поетъ: «Яхъ-тейли! яхъ-тейли! О, ночь! о, ночь, несравненная ночь! Какъ объятія черноокой красавицы, я жду тебя, вожделнная ночь! Обойми ты меня страстными объятіями твоими, задуши поцлуями твоего, нжно-ласкающаго щеки, втерка, погляди мн въ очи серебристыми глазками твоихъ дтокъ — воздушныхъ звздъ, и возьми меня со всмъ, что есть во мн, въ твою темную обитель, покрой меня душистымъ покровомъ твоимъ и усыпи ласкою твоихъ поцлуевъ! Яхъ-тейли, яхъ-тейли!»

Кажется, солнце еще не успло спрятать на горизонт свои золотые лучи, какъ въ воздух поплыла легкими незримыми струйками живящая прохлада невдомо откуда налетвшаго втерка. И люди, и животныя, повеселли сразу. Весь многочисленный лагерь нашъ словно проснулся; везд образовались живописныя группы, везд слышались разговоры; верблюды забродили снова, и легкимъ, не особенно благозвучнымъ, фырканьемъ изъявляли свое удовольствіе посл перенесенной дневной страды.

Нашъ кружокъ, окончивъ свои частныя занятія, опять разслся около востра, который развелъ Юза, чтобы сварить намъ по чашечк чайку, чуть не въ десятый разъ сегодня; при обиліи чудной воды, въ продолженіе длиннаго дня въ пустын, какъ бы для того, чтобы вознаградить свои потери въ вод, мы любили баловаться душистымъ напитеомъ, и надо сказать, что едва ли въ любомъ московскомъ трактир русскій чай пьется съ такимъ удовольствіемъ, какъ въ Аравійской пустын. За чаемъ, притомъ, даже говорилось какъ-то веселе, что замтно было, въ особенности, на Букчіев. Вчера была ночь афритовъ, сегодня день благословенный — эль-мубаракъ (четвергъ); сегодня же и добрая ночь на счастливйшій и лучшій день для мусульманина въ недл — фаделихъ (пятница). Въ эту ночь ни одинъ афритъ не посметъ выйти изъ своего мрачнаго убжища, потому что Аллахъ не разршилъ имъ въ ночь на фаделихъ смущать правоврныхъ, и если кто-нибудь изъ этихъ «трижды проклятыхъ» афритовъ покажется на земл, то съ неба полетитъ огненная стрла, которая загонитъ его снова въ его потаенное убжище. Поэтому, мои собесдники были смле и болтали, не боясь, что ихъ подслушаетъ шайтанъ или саахръ.

Ночь общала быть еще лучше, чмъ вчера, потому что прохлада ощущалась сильне, и первыя, показавшіяся на неб, звзды почти не мерцали, что служить для сына пустыни добрымъ признакомъ. Мусульмане уже совершили свою вечернюю молитву — морхребъ, и высчитали по три земныхъ поклона, какъ положено кораномъ.

— Добрая ночь будетъ сегодня, эффенди, — началъ Абдъ-Алла, — смотри, какъ мерцаютъ глаза небесной газели на голубомъ неб. А вонъ загорается красноватымъ огонькомъ рукоятка меча пророка; онъ встанетъ скоро на защиту правоврныхъ; его мечъ уже заблестлъ… Не всегда виднъ тотъ благословенный мечъ; не всегда онъ блеститъ такъ ярко, какъ сегодня. Я думаю, эффенди, много крови мусульманской прольется…

Старый шейхъ, произнеся это пророчество, замолчалъ. Я невольно вглядывался въ чудное созвздіе, выкатывавшееся надъ темными силуетами восточныхъ горъ; оно отсвчивало дйствительно красноватымъ свтомъ и было похоже на рукоятку меча. Абдъ-Алла, минуту посмотря на меня испытующимъ взглядомъ и замтивъ, что его прорицанія не произвели на меня никакого дурного впечатлнія, смло продолжалъ:

— Много лтъ я живу на свт, но никогда мечъ Магомета не былъ такъ ярокъ, какъ въ эту ночь. Не возстаетъ ли пророкъ (да будетъ трижды благословенно имя его). Горе тогда неврнымъ!.. Долго терпитъ Аллахъ гяуровъ, чтобы испытать правоврныхъ. Смотри, господинъ, они завладли совсмъ страною мусульманъ. Франки царятъ въ Египт, франки царятъ въ самомъ Стамбул, и тнь Аллаха на земл — повелитель правоврныхъ опутанъ ихъ коварными стями… Но скоро будетъ конецъ тому… Правоврный уйдетъ отъ франковъ; онъ броситъ имъ великодушно Стамбулъ, какъ собак обглоданную кость, потому что ту кость онъ отнялъ давно отъ франковъ. Самъ пророкъ станетъ тогда на защиту ислама: и правоврный подъ защитою его уйдетъ въ страну, гд издревле обитали его предки, и сюда уже не пріидутъ франки. Да проклянетъ ихъ Господь!

Съ внимавіемъ слушалъ я это предскаваніо стараго хаджи, и тмъ какъ бы подбивалъ его распространяться дале.

— Но ты самъ франкъ, эффенди! — вдругъ произнесъ быстро Абдъ-Алла, и рчь его, начинавшая принимать восторженный характеръ, внезапно оборвалась. — Замехуни-я-эффенди (извини меня, господинъ)!

Я просилъ Букчіева убдить стараго хаджу, что мы, московы, далеко не франки, и что слова его нисколько не оскорбляютъ меня.

— Нтъ, господинъ, — отвчалъ онъ — у насъ есть еще много о чемъ поговорить. Если ты, эффенди, посмотришь туда на восходъ, гд еще играютъ пурпурныя тучки, ты увидишь прекрасную звзду, которую въ Египт зовутъ Вечерницею, а мы — дти пустыни — читаемъ въ небесной книг звзды, и зовемъ ее Зюлемою. Такъ зовутъ ее и свободные арабы въ Іемен и Геджас. Хочешь я разскажу теб исторію прекрасной Зюлемы, и за что Аллахъ помстилъ ее на неб. Я не медда (сказочникъ), эффенди, — прибавилъ онъ, — я не могу теб разсказать хорошо, и ты простишь старика.

Букчіевъ мн переводилъ слово въ слово прекрасный разсказъ Абдъ-Аллы.

— Та Зюлема была дочь пустыни, дочь свободнаго араба въ Геджас. Если ты былъ на берегу моря, эффенди, и видлъ блоснжную пну между камнями, то ты поймешь, какъ было прекрасно тло ея, потому что, когда Зюлема купалась въ мор на прибрежіи, то мылась пною, и та пна была блдне ея чуднаго тла. Стройная станомъ, она была похожа на гибкую тростинку на берегу Нила, которую нжный ниссимъ (зефиръ) склоняетъ во вс стороны; золотой поясъ, опоясывавшій ее, казалось, хранилъ хрупкій станъ, чтобы онъ не сломался… Я старикъ, эффенди, и не мн описывать красоту розы и благоуханіе жасмина, но если я сравню лицо Зюлемы съ ними, потому что розы цвли на бархатныхъ щекахъ ея и пышныя лиліи на лбу, ше и лебединой груди, то это будетъ лучше всего. Алыя губки на ароматныхъ устахъ ея, которыми соблазнился самъ великій пророкъ (да будетъ благословенно имя Его)! были такъ же свжи, какъ внутренность сплаго граната; волосами своими черными, какъ крыло ворона, украшенными морскими жемчужинами, она — сама перлъ земли — могла не только прикрыть свое блоснжное тло, но окутаться ими, какъ плащемъ. Въ главахъ Зюлемы, прекрасныхъ какъ у газели, виднлась и темная ночь съ такими же блистающими звздочками, какія ты видишь и теперь, и ясный день, озаренный солнцемъ. Въ ея очахъ, какъ въ мор, тонулъ другой смотрящій глазъ, а блескъ оттуда мерцающихъ звздочекъ, казалось, проникалъ во все существо человка. Я — старый хаджа, благородный эффенди, у меня нтъ словъ описать прелесть крошечныхъ ручекъ и ножекъ арабской красоты, потому что я не видалъ ничего подобнаго. Лучшей двушки не видывалъ свтъ, лучше Зюлемы не производила ничего Счастливая Аравія, богатая красавицами. Когда выходила она купаться на взморье, и съ ея прекраснаго тла спадали одна одежда на другою, а ихъ было немного у красавицы (да проститъ мн эти мысли; милосердный Аллахъ!), то волны нарочно поднимались выше и морской втеръ стремился скоре, чтобы своими струями обнять и облобызать эту дивную обнаженную красоту. Одинъ старый шейхъ говорилъ, что лучше Зюлемы не было даже гуріи въ раю, а старый Селихъ любилъ женщинъ и видлъ во сн всю райскую красоту. Красавица Зюлема была счастлива, какъ улыбающійся младенецъ, какъ беззаботный буль-буль (соловей). Одта она была всегда въ голубой шелкъ и другія нжныя ткани; въ волосахъ ея блистали кораллы и жемчугъ со дна Краснаго моря, на рукахъ и ногахъ — великолпныя ожерелья, а на голов всегда — внокъ изъ горныхъ душистыхъ цвтовъ и перловъ, блистающихъ цвтами радуги, но сама она была прекрасне и цвтовъ, и перловъ. Цлый день она сидла на берегу моря и пла своимъ серебристымъ и пвучимъ, какъ у буль-буля, голоскомъ; тогда и камни, и море, и втеръ, и небо заслушивались ея пнія.

Въ то время (то было счастливое время) пророкъ еще былъ на земл. Мрачный, усталый, оскорбленный и отвергнутый людьми, онъ халъ дикою пустынею; не весело тогда было у него на душ… Вдругъ слышитъ онъ чудное пніе на высокой скал у берега моря. Трижды благословенный, онъ остановилъ свою верблюдицу, и — о, чудо! Она заговорила человческимъ языкомъ: «То Зюлема — первая красавица въ мір, перлъ земли, великій посланникъ Божій! Она ждетъ тебя»…

И воспрянулъ пророкъ съ верблюдицы своей и пошелъ къ той скал, откуда неслось въ воздух райское пніе незримой пока пвицы. Недвижно остановился посланникъ божій, и цлый день простоялъ беззвучно, не колыхнувшись, любуясь чудною красотою, какой онъ не видалъ и въ райскихъ селеніяхъ, и очарованный пніемъ, какого не слыхалъ на небесахъ. Насталъ вечеръ… Красавица поетъ… Наступила ночь — Зюлема неумолкаетъ, а пророкъ все стоитъ и стоитъ, забывъ обо всемъ въ мір, забывъ о себ самомъ. Загрохоталъ громъ на небесахъ, заревла буря, заговорили морскія волны вокругъ, но Зюлема поетъ, а посланникъ божій стоитъ недвижимъ. Сквозь ревъ бури и свистъ втра, и говоръ моря онъ слышитъ неземную чарующую пснь. Насталъ другой день — Зюлема все поетъ и поетъ, а пророкъ ее слушаетъ, не сводя съ нея жадныхъ очей. Такъ прошло три дня и три ночи; неумолкно звучала райская пснь и врачевала разбитое сердце посланника божія, пока волны гнва его на людей не улеглись и сердце его не размягчилось, какъ воскъ. Тогда подошелъ трижды великій къ поющей двушк и взялъ ее за блоснжныя руки, какъ бы обмытыя морскою пною; когда поглядлъ онъ въ глаза чудной пвицы, онъ забылъ весь міръ, забылъ даже, что онъ посланникъ божій, потому что взоръ его, прожигающій демоновъ, потонулъ въ очахъ Зюлемы, какъ тонетъ и гаснетъ одна искорка въ мрак ночи. И небо, и солнце, и ночь, и звзды, и огонь, увидалъ посланникъ божій въ очахъ Зюлемы. Онъ поглядлъ ей въ уста; они были отверсты для дивной псни, которой слова, какъ чудныя жемчужины, сами нижутся въ ожерелье; въ устахъ гранаты, розы и перлы… Они ослпили пророка. Онъ поглядлъ на прекрасныя ручки и ножки Зюлемы — он были такъ малы, что ихъ надо было взять въ об руки, чтобы не потерять, и также прекрасны, что надо было имть десять, а не два глаза, чтобы налюбоваться на нихъ… Не мудрено, что три дня и три ночи простоялъ небесный пришелецъ и пролюбовался земною красавицею. — Кто ты, чудное созданіе? — спросилъ онъ наконецъ.

— Я Зюлема, дочь шейха Гассана, дочь свободной пустыни. Я знаю, что ты посланникъ божій, и я ожидаю тебя вотъ уже три долгихъ дня и три темныхъ ночи. Небесный встникъ мн сказалъ о теб и повеллъ мн дожидаться тебя, несравненный! Пснь моя неслась въ теб на встрчу; морской втеръ, вроятно, донесъ ее до ушей великаго пророка.

И когда протянулъ об руки въ Зюлем небесный посланникъ, она обвила его шею своими рученками, прижимаясь крпко въ его могучей груди, вмщавшей въ себ весь міръ, и поцловала прямо въ уста, которые повдали земл волю ея небеснаго творца..