Чтение онлайн

— Я такъ же чиста, какъ и ты, — говорила Зюлема, — обнимая пророка;— не бойся, ты не осквернишься, я создана для тебя, какъ для перваго человка создана его жена.

И взялъ тогда Магометъ на руки въ себ Зюлему; вмст съ нею слъ на верблюдицу и похалъ въ Мекку. Тамъ онъ спряталъ красавицу, подаренную ему Аллахомъ, въ темной пещер отъ глазъ жены своей, которая бы извела ее со свта. Никого такъ не любилъ пророкъ на земл, какъ эту чудную жемчужину Краснаго моря. Каждую ночь онъ уходилъ въ своей Зюлем. Онъ спалъ на ея душистыхъ колняхъ; она расчесывала волосы посланника божія, умащала ихъ благовоніями Аравіи, обсыпала цвтами горъ и цлыя ночи усыпляла дивными пснями посланника божія. И когда Аллахъ ваялъ пророка въ себ, онъ взялъ съ нимъ и Зюлему, чтобы она царила и на неб, какъ на земл. Та Зюлема смотритъ и теперь на землю съ своей небесной выси, изъ той блестящей звздочки… Теперь ты знаешь, эффенди, что такое Зюлема…

Я опять невольно взглянулъ на ту серебрянную звздочку, на которую указалъ Абдъ-Алла. Арабская Зюлема — наша Венера (инымъ именемъ, кром имени красавицы трудно обозвать эту блестящую планету), была такъ же дивно хороша среди своихъ небесныхъ подругъ, какъ выдавалась и богиня среди земныхъ красавицъ. Какъ грекъ перенесъ богиню красоты на небо, такъ и арабъ, сынъ пустыни, помстилъ свою миическую красавицу въ самое прекрасное свтило лучезарнаго неба.

— Много тамъ среди небесъ въ звздахъ, — продолжалъ старый шейхъ, — размстилъ Аллахъ смертныхъ среди безсмертныхъ духовъ. Изъ звздъ смотрятъ они на землю, потому что имъ нравится земля, съ которой они взяты; то мерцаніе — ихъ слезы по прекрасной земл; то движеніе по голубому небу — ихъ стараніе опять найти дорогу на землю… ты не знаешь, эффенди, какъ многомилостивъ Аллахъ. Не въ одномъ человк ты познаешь его твореніе; нтъ — посмотри вокругъ. Не только въ человк, но и въ каждой песчинк, въ каждой щепоточк воздуха виднъ Аллахъ; онъ далъ душу и человку, и вврю, и птиц; онъ далъ ее и жуку, и мотыльку, и пестрой мух, чтобы они славили Творца; но души т не такія какъ у насъ. Подобно пару, он созданы изъ ничего, и въ ничто обращаются; для нихъ нтъ другой жизни, потому что они и не созданы для нея. Если бы ты былъ, эффенди, въ моей родин за Ниломъ и пирамидами въ Ливійской пустын, ты увидалъ бы какъ премудрый Аллахъ изъ песку сотворилъ золото, которое и спряталъ въ песк; какъ онъ населилъ и пустыню животными, чтобы они славили его…

Рчь Абдъ-Аллы перебилъ стонъ нашего больного. Я бросился въ ту сторону; старый шейхъ тоже. Когда мы были передъ несчастнымъ, онъ снова замолкъ и погрузился въ то положеніе, которое граничитъ между жизнью и смертью.

— Вс мы гости на земл,— заговорилъ снова Абдъ-Алла, надъ умирающимъ, — дни всхъ насъ сочтены въ книг, которую отмчаетъ ангелъ смерти. Тамъ, на неб наше вчное жилище; тамъ вс мы встртимся опять. Тамъ увидимъ мы и тебя, Гафизъ…

При произнесеніи этого имени вс мы невольно взглянули на небольшой, едва замтный, холмъ, видавшійся не вдалек отъ насъ, облитый луннымъ сіяніемъ. Рашидъ, одинъ изъ самыхъ суеврныхъ арабовъ, какихъ я только встрчалъ, вздрогнулъ всмъ тломъ, какъ бы увидавъ тнь покойнаго въ серебристой дымк, окутывавшей зіяющее ущелье и изъденныя вершины скалъ.

Долго еще мы бесдовали потомъ у дымящагося костра, и много разсказывалъ интереснаго старый шейхъ, но вдругъ онъ, говорившій почти безъ умолку, началъ постепенно умолкать.

— Массекбилькеръ (спокойной, благополучной ночи), эффенди, быстро проговорилъ онъ, поднимаясь и длая мн саламъ.

— Смотри, эффенди, на звзды!.. Он теб скажутъ много хорошаго. Мн теб всего не разсказать. Он вдь живыя; Анахъ населилъ ихъ…

Сказавъ это, старикъ пошелъ въ свой шатеръ. Букчіевъ тоже распрощался и ушелъ. Я остался одинъ, и отойдя отъ своего каравана на нсколько саженей, разостлалъ свой плащъ, легъ на него, и какъ-то безсознательно уставилъ глаза на верхъ, гд сіяла луна, откуда смотрли блестящія созвздія, и небесная Газель, и небесный Верблюдъ, и арабскій охотникъ, и душа Факира, и Зюлема, и другія звзды, названныя мн арабами пустыни, по преданію отъ ихъ поклонниковъ — сабеистовъ или халдеевъ, — отцевъ небесной науки, — тоже сыновъ пустыни и безграничныхъ степей.

А на горизонт уже выходили новыя яркія созвздія; поясъ Оріона показался надъ черною зубчатою линіею горъ, и Сиріусъ заблисталъ великолпно даже черезъ дымку луннаго сіянія. «Яхъ-тейли, яхъ-тейли»! о, ночь, божественная, чудная ночь! хотлось мн сказать не разъ словами арабской пвучей, звонкой псни. Ради ночи одной, я снова готовъ уйти въ пустыню, чтобы увидать опять этотъ безграничный просторъ, гд все говоритъ о свобод, о безпредльномъ пространств и о вчности, гд, даже измученная житейскими треволненіями, душа утопаетъ въ нирван и, погружаясь въ сладкое небытіе, забываетъ о мір и его страданіяхъ, и его безконечной сует.

Потухли востры… Мрачный Рашидъ опять отбывалъ первую очередь съ тмъ паломникомъ, котораго Букчіевъ назвалъ русскимъ татариномъ. Какъ тни, оба караульные двигались по уснувшему лагерю, не выхода изъ круга «кораблей пустыни», замыкавшаго наше становище. Не хотлось вовсе спать, потому что ночь — это лучшее время въ пустын, лучшее, что можетъ дать эта мертвая часть природы, — песчаное море; но усталость взяла свое. Я закутался въ свой плащъ, и прилегъ въ небольшой ямк, вырытой въ песк, положивъ подъ голову свою охотничью сумку. Ничего мн не мерещилось въ эту ночь; даже грозные призраки холеры не являлись передъ усталымъ воображеніемъ. Сегодня была «счастливая» ночь, а не ночь афритовъ, а потому, врно, и не хотлось думать о смерти; сознаніе жизни и движеніе, напротивъ, чувствовалось и осязалось во всемъ, и въ каждомъ біеніи сердца, и въ каждомъ дыханіи свободно поднимавшейся груди, и въ каждомъ слов, невольно вырывающемся на волю, и въ каждой мысли, роившейся въ голов. «Яхъ-тейли, яхъ-тейли»! только и думалось мн, пока я не забылъ обо всемъ, не погрузился въ нирвану, въ то успокоеніе, которое не знаетъ ни сновъ, ни грезъ, ни видній. Длинная тнь Рашида, какъ ангелъ сна, промелькнула въ моихъ глазахъ, когда они открылись, чтобы закрыться на всю ночь…

Часа за полтора до восхода солнца раздирающій вопль верблюдовъ разбудилъ меня. Караванъ паломниковъ поднимался со становища, чтобы идти дале. Магометане уже совершали свой утренній намазъ и омовеніе, и приступили къ съемк съ лагеря… Едва завидли несчастныя животныя, что ихъ хозяева принялись снимать шатры и хвататься за тюки, какъ догадались, что опять на ихъ, истертые до крови, спины и горбы взвалится все это вмст съ ихъ сдоками; отчаянный, какъ бы умоляющій о помощи ревъ исторгся изъ ихъ многострадальной груди. Развязали верблюдамъ спутанныя ноги, дали имъ по горсточки дурры или ячменя, сводили ихъ напиться еще разъ въ ручейку, чтобы они наполнили свои бездонные желудки водою на нсколько дней, потому что теперь предстоялъ переходъ черезъ безводную пустыню, и приступили къ нагрузк.

Хотя и много разъ верблюды испытали этотъ процессъ, но все-таки до сихъ поръ не могли привыкнуть къ нему и старались увернуться всячески отъ предстоящей имъ непріятности. Нкоторыя животныя пытались даже отбжать отъ каравана, не говоря уже о томъ, что лечь упрямились совершенно. Но хаджи — народъ бывалый, и управлять «кораблями пустыни» они умють еще лучше, чмъ моряки своимъ судномъ. Два, три непереводимая междометія, не передаваемыя европейскимъ горломъ, и потягиваніе за уздечку принуждаютъ упрямца согнуть колни и лечь на землю. А не слушается «корабль пустыни», реветъ, плюется, лягается, кусается, что случилось съ двумя упрямцами изъ каравана хаджей, то стоитъ только потянуть изо всей силы уздечку или, еще лучше, за продтый черезъ ноздри ремень — и строптивый зврь успокаивается. Помогаетъ еще упираніе ногою въ колно животнаго, что заставляетъ его согнуть ноги. Когда верблюдъ легъ на землю — главное уже сдлано. На горбину животнаго накладывается особенная упряжь, различная для верхового и вьючного верблюдовъ. На горб послдняго укрпляется рауіэ — деревянный переплетъ, на который накидываются оба вьюка, удерживаемые въ равновсіи только собственною тяжестью, которая одинакова для того и другого, по возможности. Также нагружаются и верблюды-водоносы; такихъ въ караван хаджей было около пяти. Верховой же хеджинъ снаряжается иначе; на спину ему набрасываютъ серджъ — нчто въ род сдла, укрпленнаго подпругою, проходящею черезъ шею и животъ, и неудобное сиднье, покрытое или кускомъ войлока или овчины — фарра, которая часто очень ярко окрашивается.

Черезъ полчаса весь огромный караванъ снарядился. Несчастныхъ больныхъ, скоре умирающихъ, тоже подвсили какимъ-то особеннымъ образомъ на плащахъ сбоку верблюжьяго горба, что вышло впрочемъ довольно удачно, такъ что я даже удивлялся искусству арабовъ въ этомъ отношеніи, зная по опыту военнаго времени, какъ трудно транспортировать раненыхъ или больныхъ.

Несчастные все еще не выходили изъ сопорознаго состоянія; они просыпались гораздо рже, грозя скоро заснуть на вки. Судороги въ икрахъ очень часто сводили ихъ ноги, а рзь въ живот заставляла ихъ даже въ безсознательномъ положеніи схватывать руками нестерпимо болвшія мста. Лица этихъ страдальцевъ изображали вс т муки, какія только можетъ вынести человкъ въ предсмертной агоніи.

Нашъ небольшой караванъ собирался тоже, но собирался гораздо скоре, такъ какъ Юза и Ахмедъ изловчились быстро нагружать нашихъ верблюдовъ, несмотря на то, что грузъ нашъ былъ очень сложенъ.

Много совтовъ далъ я черезъ Букчіева Абдъ-Алл и прочимъ хаджамъ относительно обращенія съ больными и въ особенности на счетъ извстной осторожности въ употребленіи одеждъ умирающихъ и больныхъ; но слова мои, вроятно, падали на камень, потому что, какъ говорилъ Букчіевъ, платье погибающихъ смло одвается ихъ сотоварищами.

Скоро снарядились совсмъ оба каравана. Начались и самыя минуты разставанія. Немного времени мы провели вмст, но пережили и перечувствовали въ эти двое сутокъ столько, сколько иногда не переживешь въ мсяцъ. Несмотря на то, что я въ своихъ блужданіяхъ по блу свту привыкъ ко всевозможнымъ встрчамъ, привыкъ сходиться и разставаться, но тутъ мн какъ-то особенно грустно было прощаться съ моими хаджами… Правда, они были люди честные, хорошіе, не старавшіеся утащить что-нибудь, гд плохо лежитъ, какъ другіе арабы, встрчавшіеся намъ, но все-таки между нами было такъ мало общаго, что едва ли что-нибудь могло связывать насъ между собою… Несмотря на это, однако, что-то невдомое тянуло и привязывало меня въ каравану хаджей, первому изъ встрченныхъ нами въ пустын.