Чтение онлайн

— Нет. — Она покачала головой. — Смотри, какие звезды…

— Ты о рубиновых или настоящих? — спросил, всматриваясь в ее лицо.

Она не ответила.

Он кивнул и отошел к столику, на котором стояла бутылка «Ркацители». В то время пили грузинские сухие вина.

— Возьми. — Он подал ей прозрачный бокал.

Кисловатый вкус вина пригасил привкус во рту, возникший от ощущения близкой опасности. Еще ничего не случилось, но случится. «Вот-вот, вот-вот, — колотится сердце. — Вот-вот».

Глоток — опасность смыта, можно облегченно засмеяться.

— Взгляни на это, — он обвел рукой с бокалом комнату, — на ту… дверь. — Он засмеялся. — Там — настоящее место для защиты… Понимаешь?

Она пожала плечами.

— Но я не… — смеялась молоденькая Тамара Игнатьевна.

— Ты особенная, другая. Редкая. — Он гладил пальцами ее запястье. — Если хочешь знать мое мнение, девочка в аспирантуре — пустое место. Выйдет замуж, нарожает детей, всей науке конец.

Пол Анка не унимался. Он пел о судьбе, наполняя душу сладостью, а сердце — слабостью.

Она хотела того и другого, потому что ей не хватало их в жизни…

Лежа в чужой постели, понимая, что до нее здесь побывали разные тела, все они делали одно и то же, она не пыталась уловить запах декана и его фавориток. Голос Пола Анки, шепот мужчины, обнимавшего ее, заставляли выгибаться навстречу с одним желанием — соединиться…

— Понимаешь, — говорил он утром, подливая ей кофе, — если мой парень не поступит в аспирантуру, он загремит в армию. Я обещал ему… Между прочим, он черноморец. Мы можем поехать отдохнуть к нему на родину… с тобой вдвоем, а? — Он наклонился к ней, кончиком языка прошелся по контуру губ. — Хочешь?

Она ехала домой, тогда еще в Никольское, в полупустой электричке, не замечая ничего и никого. Трезвость утра еще не наступила. Она сделает так, как хочет он…

Она сделала.

Настоящая трезвость, беспощадная и пугающая, наступила вечером, когда услышала девочку, проклинавшую ее…

Так что же? Во всем виноват Пол Анка? Его голос, вводящий в трепет от надежды на перемены, возбудил ее настолько, что она сделала то, чего никогда прежде не смогла бы.

Самое забавное, вспоминала она, через несколько дней, в деревне, которая почти влилась в их Никольское, она услышала, как босоногий мальчишка бежал по улице и распевал странные слова на эту чувственную мелодию:

— Дуста-а не-ет, дуста не-ет.

В изумлении Тамара Игнатьевна остановилась, полагая, что ослышалась. Но потом спросила:

— Мальчик, а ты про что поешь?

— Про то, чем клопов травят, — без тени сомнения ответил он.

В то время еще не все знали расхожие английские слова так, как сейчас. Теперь даже дети понимают незатейливый смысл иностранных песен.

«И не только клопов травят, — пришла в голову глупая мысль, — людей тоже».

У них с мужем в то время были не самые лучшие отношения. Он говорил ей о новом назначении, в Вятку, но она не была уверена, что поедет с ним.

Тот звонок от дипломницы все изменил, Тамара Игнатьевна сама торопила мужа уехать из Москвы, чем сильно удивила его.

Она теряла Москву, вожделенную и недоступную для многих, работу, но избавлялась от наваждения…

В доме в Никольском оставалась ее мать. Это уже потом они продали его — земля в Никольском стала золотой — и купили квартиру в Москве, на Сиреневом бульваре. Теперь там живет Полина, дочь Тамары Игнатьевны, мать Августы.

В Вятке она тоже не сразу обрела покой. Выходила на улицу и со страхом ждала — а вдруг онавыйдет из-за угла… Тамара Игнатьевна вздрагивала, когда ей казалось, что на нее смотрят горящие глаза. У дипломницы были особенные глаза, зеленые. И особенная походка, как у всех, кто учился танцу. Тамара Игнатьевна понимала: это самый настоящий стресс.

Муж Тамары Игнатьевны умер скоро и загадочно — говорили, что на него напали вечером, ударили по голове и сняли бобровую шапку. То было время, когда мех ценился. Но была и другая версия — месть из-за любовницы.

Она осталась одна с дочерью Полиной. Но муж успел устроить ее преподавать литературу в медицинское училище, которое было недалеко от дома.

Тамара Игнатьевна запрещала себе думать о проклятии, произнесенном хриплым голосом в трубку. Запрещала бояться за будущее дочери, поэтому с особенным рвением начала ею заниматься.

Она готовила Полину к жизни в Москве. Девочка должна вернуться туда, где родилась, несмотря ни на что. Тамара Игнатьевна гнала от себя чувство вины — если бы не ее собственный неразумный поступок, если бы они с мужем жили в полном согласии, он отказался бы от назначения в Вятку. Не важно, что ему приказала партия. С ней тоже можно договориться.

Полина родила девочку на первом курсе мединститута. Августу почти сразу забрала к себе Тамара Игнатьевна. На четвертом курсе Полина развелась, а после окончания института благодаря семейным усилиям и московским связям попала во флебологический центр.

Тамара Игнатьевна как-то спросила, уже после гибели Сергея, не хочет ли Гутя тоже переехать в Москву. Но она, прожив у матери две недели, сказала:

— Это не мой город.

Тамара Игнатьевна усмехнулась. Если бы не она с ее глупостями, то Августа никогда бы не узнала, что существуют для жизни другие города, кроме Москвы.

Интересно, а какой город стал городом той девочки, чью жизнь она так лихо — за одну ночь под песни Пола Анки — развернула в другую сторону от Москвы?

За время, прожитое до болезни, Надя научилась делать многое, причем очень хорошо. Но, как поняла с помощью Лекаря, она не умела просто быть.

Теперь Надя училась быть,то есть жить и получать удовольствие от каждой минуты своей собственной жизни. Было трудно сделать то, на чем настаивал Лекарь.

— Вы не знаете истинных чувств других людей, — объяснял ей Лекарь. — Вы говорите, вашим дочерям больно смотреть на такую мать? Но вам самой приятно их видеть. Не надо думать, что они хотят иметь точно такую мать, как у других.

— Но другие дети могут залезть на колени к матери, бегать вместе с ней, играть.

— Все это у вас и ваших девочек уже было, они это помнят.

На самом деле она «осела», когда девочкам пошел четвертый год. Надя испугалась и решила, что им страшно, должно быть, рядом с ней, и отдалила их от себя.

Она видела сочувствие в глазах знакомых, иногда ей казалось, что ужас стынет в глазах Николая, а мать и отец прячут свои, красные от слез.

Надя согласилась, чтобы дочери переехали к ее родителям.