Чтение онлайн

А потом… — она стиснула поручни кресла, — родители сказали, что древа не получилось, документы сгорели. Это возможно, верно? Я забыла о нем.

Чтобы вам было понятней, — продолжала Надя, — я должна сказать, что отец и мама жили в одном детском доме, на севере области. В войну их вывезли на север, в Подосиновский район. Дети войны подружились с самого начала, а после выпускного вечера оказались в объятиях друг друга. Уже навсегда.

У них долго не было детей, и я иногда думаю, может быть, природа оберегала их от… ошибки? — Она поморщилась. — Нет, я не то говорю. Тогда я — ошибка. Я не хочу быть ошибкой.

Мамины беременности заканчивались ничем, слезами и горем. Доктора в утешение говорили одно — вы оба здоровы. Продолжайте попытки — вот и все.

Им было за тридцать, когда мама пошла к гадалке. Отец смеялся над ней — неужели ты, инженер-энергетик, веришь в чудеса? Ты, которая умеет поворачивать реки и их водами смывать с лица земли деревушки ради нового моря?

Но она пошла. Мама, услышала то, что хотела, а чего не хотела — пропустила мимо ушей. Вместе с ним, между прочим.

Она вернулась из деревни веселая и смущенная. Гадалка обещала дочь и много, много, целое море слез.

Но разве это страшно? Все дети плачут. Они и подумать не могли, о каких слезах она говорила. — Надя усмехнулась. Потом продолжила: — Я родилась на редкость крепкая и здоровая. Казалось, все, что хотели мои родители от жизни, теперь у них есть. Так и было, пока их не нашел дядя Александр. Они были рады ему. Впрочем, он им тоже. Подростком его увезли в Германию, потом он оказался в Финляндии. Для полноты счастья ему стало не хватать родных в России.

Как всякий европеец, он хотел материального подтверждения, точнее, документального. Он заказал генеалогическое древо, чтобы, сидя в своем крошечном городке на берегу озера, принимая рыбаков со всего света, мог показать, каких корней и каких кровей он, хозяин.

Я долго не знала, что местный учитель истории выполнил его заказ. Оказалось, не все бумаги горят даже в огне войны. Копию древа дядя Александр подарил моему отцу. Но мне сказали, что никакого древа нет.

Уже потом, вглядываясь в прошлое, я заметила, как что-то изменилось в отце, потом в маме. Да, да, из нынешнего времени я увидела особенную бледность на лице отца. Отметила чересчур торопливые движения, несвойственные высокому и такому значительному мужчине. Потом, когда наткнулась на бумагу в незапертом на ключ ящике комода, поняла, почему отец был не в себе.

Под видом того, что я занимаюсь фехтованием, меня заставили пройти медосмотр. Я оказалась в полном порядке.

Однажды я увидела, что верхний ящик комода приоткрыт, а ключ торчит в замке. Я сунула туда нос и увидела… древо. Это была ксерокопия. Я рассмотрела ее и обнаружила, что мои родители — на соседних ветках. — Она усмехнулась. — Они двоюродные брат и сестра.

Надя вдохнула побольше воздуха, Лекарь увидел, как поднялась ее грудь — высоко, тело без его ведома отозвалось. Он поморщился, но снова отметил, что у нее потрясающая фигура.

— Меня затошнило, — услышал он ее голос. — Отец и мать — двоюродные брат и сестра? В тот день у меня была тренировка. Я стояла с рапирой на помосте, готовясь к уколу противника, и внезапно увидела древо. Перед глазами все завертелось…

Я лежала и смотрела в потолок спортивного зала сквозь металлическую сеточку маски. Потолок высокий, как небо, и такой же облачный — от протекающей в дождь и снег крыши.

Я не знала, шевелиться мне или нет. Целы ли руки и ноги. Тогда я не знала, что самое главное — позвоночник. Это вы мне указали на него, я думаю, это верно. Надо мной склонился тренер, снял маску. Запахло доктором, я наконец испугалась.

А что было потом, не помню.

Я вышла из больницы через три недели. Мне сказали, что все в полном порядке, но с фехтованием лучше распроститься. Скорее всего у меня неважно с вестибулярным аппаратом, с координацией движений.

Я кивала, слушая наставления, но понимала — дело в координации кое-чего другого. Я не могла соотнести своих родителей с тем, что узнала, рассмотрев это чертово древо.

Мне стало понятно пристальное внимание дяди Александра, который приезжал из Финляндии. Его чрезмерная заботливость, он, видимо, чувствовал себя виноватым — его затея принесла нам неприятности. Он приглашал меня к себе, чтобы показать лучшим докторам… Это называлось профилактическим осмотром гостей, приезжающих на его базу.

Мне наконец раскрылся смысл давнего разговора между отцом и дядей Александром, который я однажды подслушала. «Сексуальные побуждения, — говорил дядя Александр отцу, — это самый простой и надежный способ почувствовать, что ты жив. Кровосмешение в этом случае — еще один отголосок войны…»

Они говорили на берегу озера, одного из ста восьмидесяти тысяч финских озер, в нем я ловила рыбу. Я впилась глазами в поплавок, который запрыгал. Наконец я вытащу кумжу.

«Человек в экстремальных условиях хочет ощущать себя человеком, — долетело до меня, — главное, что позволяет ему это сделать, — продолжение рода. Это свойство любого живого существа. Даже самый хилый Цветок па каменистой почве жаждет завершить цикл — произвести семя. Пускай тоже хилое, невсхожее». «Но если — двоюродные…» Голос отца сорвался.

Поплавок дергался, мое сердце тоже. Но не от слов, которые для меня ничего не значили. Уже пора, спрашивала я себя? Или еще чуть-чуть? Я дернула что было сил, на крючке висела рыбка!

— Кумжа! — завопила я. — Я поймала кумжу!

Они обернулись, дядя Александр восхищенно снял шляпу. Но, разглядев, что болтается на крючке, надел ее и покачал головой:

— Ошибочка, Надя. Не та рыбка. Это окунь…

Но, как я поняла позднее, ошибочка вышла в другом.

Я не сказала родителям о том, что знаю, я любила их и чувствовала с ними себя защищенной. Я знала: если скажу — защита рухнет. Понимаете, когда что-то неприличное, тайное открывается тому, от кого хотят это скрыть, — это несчастье для всех. Я держала при себе эту тайну, она была только моей.

Но мне больше не хотелось прежней близости с родителями, я радовалась, что должна уехать в Москву. Я решила поступить в университет, чего бы мне это ни стоило.

Я сделала, как говорили, невозможное — без репетиторов, без протекции, без всякой поддержки взяла такую высоту.

Много раз я расспрашивала родителей о прошлом. Они отвечали, но рассказывали только то, что я уже знала — детский дом в конце войны, мальчик и девочка, неразлучные с первого дня. Они выросли и поженились. От их любви родилась я.

Все было бы так же замечательно до конца их дней и моих, иногда с досадой думала я, если бы не дядя Александр. Этот старый господин приехал из Финляндии только потому, что хотел держать перед глазами безупречное генеалогическое древо рода Фоминых. Но ведь в их роду нет ничего выдающегося и никого, зачем ему? Или он надеялся обнаружить нечто, что возвысило бы его в собственных глазах? Уже потом я поняла, что там, где он живет, где вырос, люди ценят обыденное. То, что вы называете быть.