Чтение онлайн

— Не говори ерунды, — так же тихо ответил он. — Я тебя не брошу. Ругань ещё не началась, ты уже расстроилась, а у меня новый носовой платок есть.

И Волков достал из кармана платок. Обычный, клетчатый, вроде как даже чистый.

— Спасибо, — тихо вздохнула Серафима.

— Значит, что тут у нас?

Все заинтересованные лица расселись в небольшом кабинете с творец-машиной. Вопрос Серафимы повис в воздухе.

— Жалоба автора, жалоба Музы, — после паузы подсказала Аделаида.

— Заявления? — официальным тоном произнесла Серафима.

— Женечка, — попросил дед, — ты напиши там, что возвращаю я творцу эту непутёвую Катюху, а тебя обратно хочу. Напиши, что я старый дурак, что погорячился, что я это… рамсы попутал.

— Хорошо, — тихо ответила Женевьева, выводя аккуратные буковки.

— Будем опять как в молодости, — бормотал дед, — резюме рассылать, наградами трясти, уговаривать, жаловаться… На одной глупой бабе свет клином не сошёлся…

Катюха же, как умеют только крашеные блондинки, одновременно и строчила что-то на листе бумаги, и мечтательно глядела в невидимую даль, и крутила левой рукой собственный «локон страсти».

— Вы вообще ничего не написали вместе? — спросила Серафима.

— Написали, — фыркнула Катюха, отвлекаясь. — Великую женскую мудрость.

— Какую?

Дед скривился, словно от зубной боли, а разбитная блондинка преднамеренно нудным тоном процитировала:

Правильно воспитанная грудь становится бюстом! Запущенная — обычными сиськами. Откормленная — сисяндрами. Любая девушка должна помнить об этом.

Повисла тишина.

— В принципе, это справедливо, — заметила Аделаида. — Только за такие слова…

— Глупости это, — покраснела Женевьева, поправляя гимнастёрку. — Вот наше заявление.

Творец-машина съела представленное заявление, но продолжала гудеть. Тихо-тихо, на пределе слышимости.

— Второго заявления ждёт, — пояснила Серафима.

— Зачитать? — нагло спросила Катюха.

— Дай, посмотрю, — протянула руку Серафима и замерла, изучая написанное. — Так… Катюха, Муза, специалист по гетерам, проституткам, гейшам, оторвам, курвам и прочее…волнующие танцы, тантрические обряды… гадание, мистика, нетрадиционные отношения, молодёжка… Ты считаешь, значит, что автор нарушил договор, заставляя тебя делать что-то против воли. Справедливо. Ты пишешь, что в квартире вонь и грязь. Что на уборку автор не вдохновляется…

— Он инвалид! Там, у себя, — вскинулась Женевьева. — Инвалид! Понимаете?

— Порядка в доме это не отменяет, — запальчиво ответила Катюха. — Нет чистоты в доме — нет порядка в произведении.

— Нет чистоты в ДУШЕ — нет порядка в произведении! — возразила Женевьева.

— СТОП! — прервала словесную перепалку Серафима. — Продолжаем. Ты считаешь, что как человек он козлина, как автор — ноль, пишешь, что вёл себя неадекватно, разоблачался, хватал тебя за волосы, порвал платье… Пишешь, что его воображаемый писюн — крохотный… Короче, тебе такой автор не нужен и ты настаиваешь на разрыве союза?

— Да, — подтвердила Катюха.

— Дура! — в сердцах сказала Женевьева. — Стерва!

— Сама дура! — огрызнулась Муза. — Написала как есть.

— Да что «как есть»! — внезапно возмутилась Аделаида. — Ты, Катюха, совсем не соображаешь! Творцу про писюны пишешь! Вот у него других дел нет!

— Я правду написала! — обиделась Катюха.

— Стоп! — опять вмешалась Серафима, отправляя второе заявление в творец-машину. — Ждём вердикта молча.

Все затихли, слушая монотонное гудение. Однако на листе, выползшем из недр творец-машины, было написано следующее:

Вопрос к автору. Вы признаёте, что покушались на честь Музы Катюхи?

— Покушался, чего уж там, — вздохнул дед. — Поди на неё не покусись, раз она такая раздетая. Но я не только из похоти покушался, а и для искусства ещё, чтобы тренды эротические понять.

Творец-машина затянула бумажку с вопросом обратно. Погудела. Затем выдала текст, который был зачитан вслух Серафимой. Вердикт гласил:

Эксперимент признан неудачным. Союз постановляю разорвать. Автор, виновный в покушении на честь Музы, наказывается прокрастинацией на одну неделю.

— На неделю! — ахнула Женевьева. — Серафима Андреевна! Он столько не выдержит. У него, кроме творчества, ничего и никого нет. А союз? Про союз со мной ничего не сказано!

— Во время прокрастинации, — мрачно сказала Аделаида, — союз невозможен.

— Но он же опять пить начнёт! — воскликнула Муза.

— Да не лебези ты, Женька! — оборвал её дед. — Виноват я. Перед тобой прежде всего. Жёстко, конечно. Уборкой займусь, телевизор посмотрю. Ну и выпью немного, наверное… Как такое без выпивки пережить?!

— Я же говорила! — заломила руки Женевьева.

После этих слов творец-машина выдала новую бумагу:

Муза Катюха! Вы удовлетворены вердиктом? Или тоже считаете его слишком жёстким? Учтите, что оставить без наказания покушение на честь Музы я не могу.

— Неделя, — задумчиво проговорила Катюха, — это и правда как-то слишком. Я же не дура, я всё понимаю. Автор без творчества — это как каша без кастрюли. Если наказание обязательно, то пусть сутки будут.

— А совсем без наказания нельзя? — воскликнула Женевьева.

Назначено наказание — сутки прокрастинации.

После того, как эти слова были зачитаны, наступила внезапная тишина. Дед застыл, парализованный. В правой руке Серафимы появилась огромная сияющая печать. Она проверила клише на торце — «1 сутки». Затем, прямо сквозь кепку, она опустила её на лоб пожилого автора. Все, находящиеся в комнате, вздрогнули. Сияние печати разлилось по деду, его фигура начала исчезать. Печать в руке Серафимы тоже в буквальном смысле испарилась, истаяла.

— Вот и всё, — безнадёжно сказала Женевьева. — Вот и всё. Сутки…

Она, шатаясь, вышла из комнаты. Шаги её слышались недолго. Из окна кабинета было видно, что она вышла из домика и слепо побрела по тропинке.

— Вот и всё, — повторила её слова Катюха. — Свобода, девы. Приглашаю всех в рифмобар, там сейчас самая тусовка начинается.

Серафима уселась в своё кресло. Вид у неё был мрачный, замученный. Вит подошёл, осторожно погладил по голове, как маленькую девочку.

— Сложная у тебя работа, — тихо сказал он.