Чтение онлайн

Веки Филда сомкнулись; смолк язык, лихорадочно лепетавший все ту же настойчивую мольбу; уснули губы.

Часы пробили четыре.

Он пробудился ясным трезвым утром и ощутил в груди нарастающий прилив волнения. Он боялся мигнуть - вдруг то, что ждет его где-то в доме, кинется бежать, хлопнет дверью и исчезнет навеки. Он прижал руки к худой старческой груди.

Вдалеке… шаги…

Одна за другой отворялись и затворялись двери. В спальню вошли двое.

Филд слышал их дыхание. И уже различал походку. У одного мелкие аккуратные шажки, точно у паука, - это Боултон. Поступь второго выдает человека рослого, крупного, грузного.

–  Том?
– вскрикнул старик. Он все еще не открывал глаз.

–  Да, - услышал он наконец.

Едва Филд увидел Тома Вулфа, образ, созданный его воображением, лопнул по всем швам, как слишком тесная одежка на большом не по возрасту ребенке.

–  Дай я на тебя погляжу. Том Вулф!
– снова и снова твердил Филд, неуклюже вылезая из постели. Его трясло.
– Да поднимите же шторы, дайте на него посмотреть! Том Вулф, неужели это ты?

Огромный, толстый Том Вулф смотрел на него сверху вниз, растопырив тяжелые руки, чтобы не потерять равновесия в этом незнакомом мире. Он посмотрел на старика, обвел глазами комнату, губы его дрожали.

–  Ты совсем такой, как тебя описывали, Том, только больше.

Томас Вулф засмеялся, захохотал во все горло - решил, должно быть, что сошел с ума или видит какой-то нелепый сон; шагнул к старику, дотронулся до него, оглянулся на профессора Боултона, ощупал свои плечи, ноги, осторожно покашлял, приложил ладонь ко лбу.

–  Жара больше нет, - сказал он.
– Я здоров.

–  Конечно, здоров. Том!

–  Ну и ночка!
– сказал Том Вулф.
– Тяжко мне пришлось. Я думал, ни одному больному на свете не бывало так худо. Вдруг чувствую - плыву - и подумал: ну и жар у меня. Чувствую меня куда-то несет - и подумал: все, умираю. Подходит ко мне человек. Я подумал - гонец господень. Взял он меня за руки. Чую электричеством пахнет. Взлетел я куда-то вверх, вижу медный город. Ну, думаю, прибыл. Boy оно, царство небесное, а вот и врата! Окоченел я с головы до пят, будто меня держали в снегу. Смех разбирает, надо мне что-то делать, а то я окончательно решу, что спятил. Вы ведь не господь бог, а? С виду что-то не похоже.

Старик рассмеялся.

–  Нет-нет, Том, я не бог, только прикидываюсь. Я Филд. Он опять засмеялся.
– Надо же! Я так говорю, как будто он может знать, кто такой Филд. Том, я Филд, финансовый туз кланяйся пониже, целуй руку. Я Генри Филд, мне нравятся твои книги. Я перенес тебя сюда. Подойди-ка.

И старик потащил Вулфа к широченному зеркальному окну.

–  Видишь в небе огни, Том?

–  Да, сэр.

–  Фейерверк видишь?

–  Вижу.

–  Это совсем не то, что ты думаешь, сынок. Нынче не четвертое июля. Не как в твое время. Теперь у нас каждый день праздник независимости. Человек объявил, что он свободен от Земли. Власть земного притяжения давным-давно свергнута; человечество победило. Вон та зеленая “римская свеча” летит на Марс. А тот красный огонек - ракета с Венеры. И еще - видишь, сколько их?
– желтые, голубые. Это межпланетные корабли.

Том Вулф смотрел во все глаза, точно ребенок-великан, завороженный многоцветными огненными чудесами, что сверкают и кружат в июльских сумерках, и вспыхивают, и разрываются с оглушительным треском.

–  Какой теперь год?

–  Год ракеты. Смотри!
– Старик коснулся каких-то растений, и у него под рукой они вдруг расцвели. Цветы были точно белое и голубое пламя. Они пламенели, искрились прохладными удлиненными лепестками. Чашечки их были два фута в поперечнике и холодно голубели, словно осенняя луна.
– Это лунные цветы, - сказал Филд.
– С обратной стороны Луны.
– Он чуть коснулся их, и они осыпались серебряным дождем, брызнули белые искры и растаяли в воздухе.
– Год ракеты. Вот тебе подходящее название. Том. Вот почему мы перенесли тебя сюда: ты нам нужен. Ты единственный человек, способный совладать с Солнцем и не обратиться в жалкую горсточку золы. Мы хотим, чтобы ты играл Солнцем как мячом - Солнцем и звездами, и всем, что увидишь по пути на Марс.

–  На Марс?
– Томас Вулф обернулся, схватил старика за плечо, наклонился, недоверчиво всматриваясь ему в лицо.

–  Да. Ты летишь сегодня в шесть.

Старик поднял затрепетавший в воздухе розовый билетик и ждал, когда Том догадается его взять.

Было пять часов.

–  Да-да, конечно, я очень ценю все, что вы сделали! воскликнул Томас Вулф.

–  Сядь, Том. Перестань бегать из угла в угол.

–  Дайте договорить, мистер Филд, дайте мне кончить, я должен высказать все до конца.

–  Мы уже столько часов спорим, - в изнеможении взмолился Филд.

Они проговорили с утреннего завтрака до полудня и с полудня до вечернего чая, переходили из одной комнаты в другую (а их была дюжина) и от одного довода к другому (а их было десять дюжин); обоих бросало в жар и в холод, и снова в жар.

–  Все сводится вот к чему, - сказал наконец Томас Вулф. Я не могу здесь оставаться, Мистер Филд. Я должен вернуться. Это не мое время. Вы не имели права вмешиваться…

–  Но…

–  Моя работа была в самом разгаре, а лучшую свою книгу я еще и не начинал - и вдруг вы хватаете меня и переносите на три столетия вперед. Вызовите профессора Боултона, мистер Филд. Пускай он посадит меня в свою машину, какая она ни есть, и отправит обратно в тысяча девятьсот тридцать восьмой год, там мое время и мое место. Больше мне от вас ничего не надо.

–  Неужели ты не хочешь увидеть Марс?

–  Еще как хочу! Но я знаю, это не для меня. Вся моя работа пойдет прахом. На меня навалится груда ощущений, которые я не смогу вместить в мои книги, когда вернусь домой.

–  Ты не понимаешь, Том, ты просто не понимаешь.

–  Прекрасно понимаю, вы эгоист.

–  Эгоист?
– переспросил старик.
– Да, конечно, и еще какой! Ради себя и ради других.

–  Я хочу вернуться домой.

–  Послушай, Том…

–  Вызовите профессора Боултона!

–  Том, я очень не хотел тебе говорить… Я надеялся, что не придется, что в этом не будет нужды. Но ты не оставляешь мне выбора.

Старик протянул руку к завешенной стене, отдернул занавес, открыв большой белый экран, и начал вращать диск, набирая какие-то цифры; экран замерцал, ожил, огни в комнате медленно померкли - и перед глазами возникло кладбище.

–  Что вы делаете?
– резко спросил Вулф, шагнул вперед и уставился на экран.

–  Я совсем этого не хотел, - сказал старик.
– Смотри.

Кладбище лежало перед ними в ярком свете летнего полдня. С экрана потянуло жарким запахом летней земли, разогретого гранита, свежестью журчащего по соседству ручья. В ветвях дерева свистела какая-то пичуга. Среди могильных камней кивали алые и желтые цветы, экран двигался, небо поворачивалось, старик вертел диск, увеличивая изображение… и вот посреди экрана выросла мрачная гранитная глыба - она растет, близится, заполняет все, они уже ничего больше не видят и не чувствуют, и в полутемной комнате Томас Вулф, подняв глаза, читает высеченные на граните слова - раз, другой, третий, и, задохнувшись, перечитывает вновь, ибо это его имя:

ТОМАС ВУЛФ

и дата его рождения, и дата смерти, и в холодной комнате пахнет душистым зеленым папоротником.

–  Выключите, - сказал он.

–  Прости, Том.

–  Выключите, ну! Не верю я этому.

–  Это правда.

Экран почернел, и комнату накрыл полуночный небосвод, она стала склепом, едва чувствовалось последнее дыхание цветов.

–  Значит, я уже не проснулся, - сказал Томас Вулф.

–  Да. Ты умер тогда, в сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого.

–  И не дописал книгу.