Чтение онлайн

Но как это забавно! Написать музыку без всяких поползновений что-нибудь изобразить и вдруг узнать, что она изображает то или другое. Петр Ильич почувствовал себя Bourgeois-gentillhomme [32] Мольера, когда тот узнал, что всю жизнь говорил прозой. Неужели этот бред – все, что вынесли москвичи из его произведения?

Несмотря на любовь к сестре и племянникам, ему с каждым днем все тяжелее становилось жить в Каменке. Не последнюю роль играли в этом постоянные болезни сестры и общество Тани. На обеих – хотя и по разным причинам – было тяжело и больно смотреть. Петр Ильич упрекал себя в малодушии и эгоизме, но оставаться здесь дольше было выше его сил.

Постепенно Каменка перестала быть для него уютным и тихим пристанищем, где можно отдохнуть душой. Петр Ильич чувствовал себя кочевником, не имеющим нигде собственного дома, не способным устроиться в России, боящимся одиночества за границей. Это все больше тяготило его. Хотелось обзавестись собственным домиком в деревне под Москвой, и он даже поручил Анатолию поискать что-то вроде флигеля в господской усадьбе, который можно нанять и устроиться хотя бы на лето. Впервые он покидал Каменку без всякого сожаления.

В Киеве Петра Ильича встретил Анатолий, светящийся от счастья, но побледневший и похудевший. На осторожный вопрос, в чем дело, он вздохнул:

– Параше скоро рожать, и я так этого боюсь! Все кажется, будто нечто ужасное случится.

– Ну, что ты выдумываешь! – воскликнул Петр Ильич. – Это обычный, естественный процесс. Все будет хорошо.

– Обычный, да. Только вот бывает, женщины умирают при этом.

Петр Ильич сокрушенно вздохнул. Ну, что с ним сделаешь? Толя в своем репертуаре: сотворит трагедию из любого пустяка. Остается только надеяться, что со временем его страхи пройдут. Сама Параша нисколько не беспокоилась – была весела, довольна жизнью и приветлива.

***

Консерватория представляла собой плачевное зрелище: после смерти Рубинштейна дела находились в страшном беспорядке. Обязанности директора некоторое время исполнял Губерт, после него – Альбрехт. Но, будучи прекрасными музыкантами, ни тот, ни другой не обладали организаторскими и административными способностями. Начался разлад, постоянные склоки между профессорами. И если прежде Петр Ильич подумывал когда-нибудь вернуться сюда, то теперь понял: это совершенно невозможно.

Посетив шестого декабря панихиду по Николаю Григорьевичу в Даниловском монастыре, заехав на несколько дней в Петербург, Петр Ильич наконец-то отправился за границу. Какое же наслаждение гулять по берлинским улицам, не боясь встретить знакомых! И надо же было случиться, чтобы его все-таки узнали. За спиной вдруг раздался радостный женский голос:

– Петр Ильич! Какая встреча!

Резко развернувшись, он обнаружил смутно знакомую даму. Кто она такая, он вспомнить не смог, и решил сделать вид, что не понимает, о чем речь, с изысканной вежливостью ответив:

– Вы ошиблись, сударыня, я не Чайковский.

У дамы вытянулось лицо, и только в этот момент он сообразил, что она не называла его по фамилии. Страшно смутившись, он пробормотал нечто неразборчивое и сбежал.

Безмятежное настроение быстро пропало, и в последний день Берлин уже наводил уныние. Тем приятней было очутиться в Париже – единственном городе, за исключением Рима, где Петр Ильич сносил абсолютное одиночество без тоски и страха. Здесь он чувствовал себя если и не совсем как дома, то, во всяком случае, менее изолированным чем в Берлине.

И лишь ужасно медленно продвигавшаяся опера портила удовольствие. Петр Ильич строго распределил свое время: работал с утра до обеда, после – отправлялся гулять по Парижу куда глаза глядят. Так интересно было изучать разные кварталы этого огромного города, что время пролетало незаметно. После прогулок снова садился за работу – до шести часов. А вечером почти ежедневно посещал театры. Париж всегда в этом отношении представлял бездну интереса.

В один из таких вечеров – в Op'era comique, когда Петр Ильич наслаждался «Свадьбой Фигаро», в антракте он услышал, как кто-то сзади зовет его по фамилии. Сердце сжалось от мысли, что и здесь его нашли знакомые и теперь точно не удастся остаться свободным. Он был так поглощен этой тревогой, что, повернувшись, не сразу узнал окликнувшего. Им оказался великий князь Константин Николаевич.

– Давно ли в Париже, Петр Ильич? – любезно осведомился князь с улыбкой.

– Несколько дней, ваше сиятельство, – оправившись от изумления, ответил тот.

– И я недавно приехал из Италии. Ужасно люблю Париж за то, что меня здесь не замечают и можно держать себя частным человеком.

Петр Ильич согласно кивнул – он любил французскую столицу по той же причине. Великий князь держал себя просто, в каждый антракт уводил его на площадку курить и разговаривал совершенно как обычный смертный. Но как бы ни был умен и приятен этот человек, когда он изъявил желание часто видеться с Петром Ильичом, тот, испугавшись за свою свободу и опасаясь попасть в общество, солгал, что на днях уезжает. Константин Николаевич воспринял известие с огорчением: ему было приятно повидаться с соотечественником, – и, прощаясь, протянул руку:

– Что ж, очень жаль. Но надеюсь, у нас еще будет возможность пообщаться.

***

Промозглым январским утром Петр Ильич встречал Модеста на Восточном вокзале. Лил холодный дождь – с ветром, грязью на улице и свинцово-серым небом. Немногочисленные в ранний час полусонные пассажиры пытались спрятаться под зонтами, ежась от пронизывающего ветра. Раздался гудок приближающегося поезда, и люди зашевелились.

Модеста, выходящего из вагона, Петр Ильич заметил сразу и уже двинулся ему навстречу, как замер на полпути. Следом за братом на платформу спрыгнула племянница Таня, тут же принявшаяся с любопытством оглядываться по сторонам и явно пребывавшая в отличном расположении духа. Зато у Петра Ильича все радостное ожидание свидания с братом тут же сменилось чуть ли не отчаянием. Вот кого-кого, а Татьяну он видеть здесь совершенно не желал.

Модест выглядел виноватым – знал, что доставит ему огорчение, – но вместе с тем решительным.

– Извини, Петя, – заявил он после приветствий, – я не мог оставить Таню. Ей необходимо было уехать из дома: она в положении.

– Что?! – Петр Ильич потрясенно посмотрел на племянницу, которой хватило совести покраснеть и смущенно опустить очи долу.

Модест рассказал, как Таня, узнав о беременности, испугалась и пришла за помощью к нему, умоляя ничего не говорить родителям. И добросердечный Модест, конечно, не мог отказать, взяв ее с собой в Париж.

– Отец ребенка – Блюменфельд. Саша с Левой не должны знать – это убьет их. Я сказал им, что везу Таню лечиться от морфинной зависимости к знаменитому врачу Шарко.

– Правильно сделал, – согласился Петр Ильич.

Действительно, лучше держать новость в тайне. Однако теперь на несколько следующих месяцев он оказывался в положении сиделки у племянницы. Ему категорически не нравился такой поворот, но бросить Татьяну на произвол судьбы совесть не позволяла. Тем более, Модест из-за своих обязанностей по воспитанию Коли не мог остаться дольше двух месяцев, и присмотр за племянницей, как и возвращение ее в Каменку ложились на Петра Ильича. Значит, от поездки в Италию придется отказаться.