Чтение онлайн

Таня наслаждалась Парижем: улицами, магазинами и общим блеском. Устроились все вместе в отеле Ришпанс, а несколько дней спустя поехали смотреть больницу в Пасси, куда собирались поместить Таню. С одной стороны открывался вид на Эйфелеву башню, с другой – на Булонский лес. Красивая, спокойная местность.

Однако хозяин заведения и его дочь приняли их так нелюбезно и показали такое ужасное помещение для Тани, что Петр Ильич с Модестом уже собирались уехать и поискать что-нибудь другое. Но стоило хозяину понять это, как его тон переменился, посыпались предложения лучших комнат, обещания превосходного ухода… Удовольствовавшись небольшой, но чистенькой комнаткой, братья заключили договор.

Вечером они привезли Таню, и тут оказалось, что комната не готова, их никто не встретил, прислуге невозможно было дозвониться. Они собиралась уезжать, когда появились и два доктора, и прислуга. Странные люди эти французы! Таня решила все-таки остаться и посмотреть, что будет.

Присутствие племянницы диктовало свой порядок жизни, к которому Петр Ильич привыкал с трудом, и сочинение опять замедлилось. Модест тоже работал – понемногу писал пьесу, и ему приходилось еще сложнее: все хлопоты и заботы о Тане он взял на себя.

Немного развеяло напавшую на Петра Ильича тоску сообщение от Анатолия о том, что Бог даровал ему дочку, которую назвали Татьяной. Но там же он писал, что Алеша при смерти – болен воспалением легких. До крайности обеспокоенный состоянием слуги, Петр Ильич попросил Юргенсона проведать его и узнать все точно, поскольку Анатолий самого больного не видел, боясь подхватить тиф, свирепствовавший в казармах, и заразить им семью.

Ответа не было долго. Петр Ильич совсем извелся от неизвестности, вообразив худшее, когда письмо от друга развеяло страхи и изрядно повеселило.

«15-го вечером я получил твое письмо от 9-го февраля и на другое утро, вооружившись одним словом «Алеша», пошел в казармы Покровские. Дорогой я был искушен духом сомнения: довольно ли пойти в казармы и спросить, где мол Алеша? Голос разума ответил: да, довольно глупо. Но неистощимый запас желания и дерзновенная мысль: как? Людей находят, не зная вовсе ни их имени или фамилии, ни их общественного положения, ни их физиономию – находят их по оторванной пуговице от штанов. А у «нас» есть: 1) крестное имя, 2) общественное положение; 3) местонахождение; 4) состояние (болезненное); 5) знакомство с лицом. Подошедши к первому крыльцу, я увидел страшилище в шубе невероятных размеров, караульного с лицом, лоснящимся от добродушия и вопрошающего меня:

«Вам кого?»

Юргенсон (немного конфузливо): «Скажите, как бы мне тут найти одного солдатика «Алешу»?

«Как его хвамилия?»

Юргенсон (краснея): «Не знаю».

«Какой роты?»

Юргенсон (краснее краснея): «Не знаю».

Страшилище (снисходительно): «Какого полка, тоже не знаете?»

Юргенсон (бодрясь): «Я все это знал, но все забыл. Знаю только, что его зовут Алеша, что он нечто вроде унтер-офицера, наверное болен, и его бывший барин о нем сокрушается».

Страшилище (участливо): «Не Софронов ли?»

Юргенсон (восторженно): «Непременно!»

Страшилище: «Екатеринославского полка».

Юргенсон (подавляя желание броситься караульной шубе на шею): «Это он! Это он!»

Далее уже более серьезно Петр Иванович сообщал, что с Алешей все в порядке – болезнь не так страшна, как вообразил Толя, и скоро он снова будет в строю. Посмеявшись, Петр Ильич успокоился за участь своего слуги.

Погода установилась ужасная: снег, метели, холодный, пронзительный ветер. И душевное состояние под стать. Заботы о Тане отнимали много времени и сил, работа шла тяжело, спал Петр Ильич плохо.

Так прошла зима.

По католическому календарю наступила Страстная суббота. Но какие же нехристи эти французы! В такой день не только все магазины, рестораны и кабаки были открыты, но и в театрах везде шли представления. В России подобное было немыслимо.

Постепенно Петр Ильич свыкся с новым ритмом жизни, опера начала продвигаться. И тут, как назло, пришел заказ из Москвы на торжественный марш для исполнения на празднике, который давался государю в Сокольниках. Едва Петр Ильич успел примириться с тем, что нужно оторваться от оперы для марша, как коронационная комиссия прислала текст большой кантаты Майкова с убедительной просьбой написать к ней музыку. Первая мысль была – отказаться. Но по зрелом размышлении он решил, что непременно надо выполнить обе работы к сроку. Ведь государь расположен к нему, и совсем не хотелось, чтобы ему донесли, будто Петр Ильич отказался. Близость сроков приводила в ужас: прислать готовую музыку следовало не позднее семнадцатого апреля. Пришлось забросить бесконечно длящуюся оперу и заняться сочинением марша и кантаты.

К счастью, работа пошла легко и не стоила ни малейшего напряжения. А отдыхом служило посещение театров. Четыре раза Петр Ильич смотрел «Свадьбу Фигаро» Моцарта в Op'era comique в превосходном исполнении. Что у французов не отнимешь – так это отличное исполнение и великолепные постановки. Каждый раз он восхищался светлым гением Моцарта: до чего же эта музыка божественно хороша в своей непритязательной простоте!

Приятной неожиданностью стало посещение «Ромео и Джульетты» Гуно. Прежде Петр Ильич знал эту оперу по давнему представлению в Москве и был о ней невысокого мнения. А тут вдруг был тронут до слез. Шекспир ли, несмотря на либреттную кройку, давал себя чувствовать, или музыка Гуно в самом деле была хороша, но давно уже он не испытывал такого удовольствия.

***

– Модя, тебе надо возвращаться в Петербург!

Модест поднял голову от пьесы, над которой работал, и посмотрел на брата со смешанным выражением беспокойства, жалости и облегчения. И все же упрямо ответил:

– Я не могу бросить тебя здесь одного с Таней.

– Не маленький – справлюсь, - отмахнулся Петр Ильич. – Я же вижу, как ты тревожишься о Коле. Тебе надо быть с ним. Того и гляди заболеешь от всех переживаний – вон уже на привидение стал походить.

Модест действительно за последнее время сильно осунулся и побледнел, разрываясь между стремлением вернуться к воспитаннику, оставленному в Петербурге, и нежеланием бросать на Петра Ильича Таню. Так дальше продолжаться не могло.

Модест слабо улыбнулся, поспорил немного, но быстро сдался. Правда, беспокоиться он не перестал, и, чтобы его утешить, Петр Ильич добавил:

– В моем вынужденном пребывании в Париже есть и хорошая сторона – я здесь закончу мою бесконечную оперу и вернусь в Россию с чистой совестью.

После отъезда брата Петр Ильич заскучал, но работа и необходимость заботиться о Тане не давали совсем затосковать. На следующий же день он проведал племянницу, однако его не пустили, заставив ждать в приемной. Он перебрал сотню предположений, что могло случиться. Не стало ли Тане хуже – ведь она одновременно проходила лечение от морфинной зависимости, дававшееся крайне тяжело.

Наконец, появилась Лизавета Михайловна – Танина компаньонка – чудесная женщина, с великой преданностью заботящаяся о своей подопечной. Лизавета Михайловна казалась сконфуженной и огорченной.