И когда меня вызовут на суд,я – клянусь, что без всяческих надсад —расскажу там, что жизнь – это не пруд,расскажу, значит, там, что жизнь есть сад.Даже если к стене меня припрути к столбу примотают бечевой,я отвечу, что жизнь – это не труд,это праздник – и больше ничего.А начнут про стихи – так без стыдая скажу, притворяясь дурачком,что стихи – это не плоды труда,но бирюльки, поддетые крючком.А тому, для кого плоды труда,я скажу: не пишите никогда,Вы не ту себе выбрали мечту,потому и стихи у Вас в поту,а должны, извините, быть в росе —все.
Зинзивер
Вот и закончился, стало быть, наш разговор —так и закончился, стало быть, как начался:всё небеса, небеса – и опять небеса…Вам бы одни небеса, господин Зинзивер,горе мне с Вами! Когда Вы вернётесь назад,то принесите с собою немножко небес,чтоб мне понять, почему Вам не нравилось здесьи для чего было надо туда ускользать.Здесь у нас нету небес, а не то б я и сам,спрятался где-нибудь… в папоротнике, в плюще —да пригляделся получше бы к тем небесам,что в них такого хорошего – и вообще.Но вообще-то Вы правы, и это я зря —с горя напившись дурного вина, например, —старый веду разговор, господин Зинзивер,собственно, даже не с Вами уже говоря,собственно, даже не с Богом (увы, маловер),собственно, и не в пространство, а так, в никуда —ах, господин Зинзивер… лабуда-ерунда! —собственно, даже не то чтобы и разговор.Не разговор, а допустим, такой револьвер —взять револьвер и как выстрелить по тишине!Впрочем, да что же я всё: «зинзивер», «зинзивер»…Только я правда не знаю, кем Вы были мне.
Твари творчества
Елене Кореневой
Ах, высокий произвол,да придёт к нему удача:он работает как вол,он работает как кляча,он одних чернил извёл —полгаллона, полтора ли,он одних гостей назвал —две деревни с хуторами!Пусть ему судьба воздастили гости дорогиеза его тяжёлый крест,за его мозги тугие,а ещё за то, что звёздвсем на небе не хватает,и ещё за то, что – прост,и тяжёл, и не летает…Ах, высокий произвол,подцепи его за лацкан,чтобы он, искусства вол,был вниманием обласкан!Сколько тут знакомых лиц,как тут людно, как тут пусто:здравствуйте, искусства лис,здравствуйте, свинья искусства…
На даче
А кем мы войдём в историю – ах, Ваши бы мне заботы,тем паче в таком застолии! До этой бы до субботыдопрыгать весёлым козликом, а там уж – куда кривая…гонясь за далёким отзвуком, но звука – не узнавая!Ах, Ваши бы мне прозрения и Ваши бы мне надежды —всё предугадать заранее и всё получить однажды,да вот… отвлекают мелочи – трезвонящие москиты,а также всякие сволочи, подобные Вам, простите!Тем паче в таком застолии, тем паче на этой дачея, если войду в историю, то – скверную, не иначе,борцом за чужие ценности среди посторонней паствы —прекрасные тем, что в целости они вполне безопасны:как подданный одной женщины – имя её Маргрете,курящей такие вечные грустные сигареты,кораблики именующей, строящей их по рангу,и сильно напоминающей постаревшего юнгу.
«Это дело такое: тут нужен покой…»
Это дело такое: тут нужен покойи высокое небо.И какой-никакой карандаш под рукойи бумаги обрывок.И проулочек, с птичье крыло шириной,и в попутной кофейнечашка кофе под пенкою под кружевнойи кружок шоколада.И уменье держать вдох и выдох в рукахза тяжёлые гривы.И полпинты отваги – иначе никак,и полпинты везенья.И кредитная карточка, где на просветвиден Бог недовольный…Я надеюсь, что я объяснил или нетмою неплодовитость.Ибо я всё бегу сквозь ночную пургу —ни огня, ни ночлега…– А чего ж ты не пишешь стихов на бегу?– Задыхаюсь от бега.
«Пора поменять имя – наследуя древним японцам…»
Пора поменять имя – наследуя древним японцам,обычно менявшим имя, меняя форму письма.Не стать ли мне Румпельштильцхен – или хотя б Рапунцель?А форма письма, пожалуй, давно поменялась сама:мои ускакали кони, мои расшатались туры,и, как две пустых стеклотары, офицеры лежат в пыли…Ах, оставить бы это поле, но я слишком люблю повторы,Боже, как я люблю повторы – куда б они ни вели:эти «дважды в одну реку», эти «трижды в одну лужу»,когда память кричит криком – и отчаян её глас!Погоди, я и сам знаю, погоди, я и сам вижу,погоди, я и сам сдамся, но… эх, раз да ещё раз!Только волны бы набегали – и за краешек перелили,и, не зная, что перелили, продолжали плескать во тьму!Я люблю эти переливы, я люблю эти параллели —эту тетрадь в линейку, эту тетрадь по письму,это упорство мэтра, эту честность и тщетность метра,эту неизбежность утра и его беспощадный свет,эту сказку про рыбака и рыбку, эту бабу у разбитого корыта,эту роскошь возврата: туда, куда возврата – нет.
«Неужели я так много написал…»
Неужели я так много написал…ради Бога, извините – не хотел!Просто день сперва, а после век летел,и я как-то не засёк их по часам.И в начале было слово, а потомслово зб слово… и дальше как всегда.А очнулся – предо мною целый томи подмигивает рыбка из пруда.Так бывает: заиграешься вконецпраздным камушком, забудешь счёт векам —и внезапно пред тобой стоит двореци ласкается, как пёс, к твоим рукам,и какая-то уже там жизнь вокруг:танцы-шманцы, званый-вечер-с-италья…и дворец твой отбивается от рук —своевольничая, значит, и шаля.И тебе не остаётся ничего,как вздохнуть, опять вздохнуть, махнуть рукой:дескать, я и сам не рад, что он такой…да простите уж – живое существо.А вначале-то – обломок, минерал…думал, я себе таких хоть сто найду!Помню, всё сидел на корточках в саду,помню, всё весёлым камушком играл.
«Ни за беседой, ни за скудною трапйзой…»
Ни за беседой, ни за скудною трапйзой,ни по дороге в одинокую кроватьрумяный критик мой, насмешник толстопузый,всё не является – меня критиковать.Раскисли кисти, и давно не мыты кости,и дремлют бури, и в столе растёт бурьян,и ряска тонкая дрожит в бокале асти,и страсть состарилась, и опыт сильно пьян,и рифмы кончились, и ритм даёт усадку…но порох есть ещё, ещё не вышел срок!Спросите хоть кого: хоть Бога, хоть соседку —она ко мне порой внимательней, чем Бог,и только кажется надутой и жеманной,но дело знает и живёт отнюдь не зря,и чует, как – всё шаловливей, всё румяней,всё толстопузей – надо мной встаёт заря.
«Здесь ещё никогда не бывало такого обильного снега…»
Здесь ещё никогда не бывало такого обильного снега.А он падает, падает, падает – и удивляет,и уже в государстве ни соли, ни дров, ни угля нет —только снег и Санкт-Йоргена шпиль, как вершина ковчега.И уже в государстве ни праздников нету – ни будней,ни богатых – ни бедных, ни новых законов – ни прежних,ни больных – ни здоровых, ни здравых суждений – ни бредней,ничего уже нет, никого: ни датчан, ни приезжих.Только снег и Санкт-Йоргена шпиль… – и чего мы ругались,сутились, ершились, пытались понять все понятья!Правда, кто же мог знать, что погоды уже надвигалисьи что снег и Санкт-Йоргена шпиль только и сохранятся?Помолись, святой Йорген, за нас наверху, объясни тамкому следует: жили ужасно, но зла не хотели —и однажды бы всё удалось и пошло как по нотам,если б только не эти метели…
Отзыв на стихи
А вот здесь – совершенно прекрасно, прекрасно и точно!Жизнь отдал бы за то и за это, но… нет, не отдам,а пойду по следам: как они там бегут быстротечнопо просёлочным всяким дорогам и по городам,как они там бегут быстротечно – и нет им порядка,нет ума им и нет ничего им, ни здесь, ни вокруг —разве только тетрадка в линейку… да тёмного предка,полоумного предка оглядка на что бы – на звук.Жизнь отдал бы, вторую отдал бы… да только не стану —а пойду погляжу, как у них там, у предков, дела:где писали ещё по линейкам, по нотному стану,нотный стан расшибая о гусли и колоколаи теряя бессмертную душу и смертное телона пути в никуда – за капризной музыкой летя,и дитя перезрелое старческим голосом пелои потом навсегда умирало, и было дитя.Жизнь отдал бы – вторую и третью… и сколько их есть там,в этой новой игре, где как часто костьми ни ложись,а возникнет окошко – с таким долгожданным известьем,что даётся тебе, бедолага, ещё одна жизнь!Значит, что же… гуляй, а как выспишься после попойки —будешь снова умён, и счастлив, и судьбы фаворит.Всё прекрасно – жаль только, что музыки нет ни копейки,в остальном же – прекрасно, божественно, что говорить!
Уроки русского стихотворства
Ты послушай, что скажу, а скажу я:есть такие воронки речевые,это ритма предначального воронки,куда предков всех подряд затянуло —в эти самые, значит, воронки,в силлабические, значит, пучины…попадёшь туда – и будешь кружитьсядень за днём вместе с мёртвой водою,никогда уж на поверхность не выйдешь,а закружишься, закрутишься насмерть,ни отца, ни мать позвать не успеешь,ни святую Богородицу вспомнить —только будешь суетиться словами —полоумными… сначала по краю,а потом всё по стенке, по стенке —нескончаемой стенке воронки,задыхаясь торопливым дыханьем,самого себя стремясь обогнати,только нет в силлабической пучинепобедителей и нет побеждённых,ни венца нету там, ни веночка,но одно лишь сплошное зиянье —как в классическом «и у Иоанна»:пропадание всяческой опоры,драгоценной земли исчезновеньеда захлёстыванье шёлковой петли…вот и я уже, видишь, закружился,вот и я уж больше не различаюни ударных слогов, ни безударных,ни бездарных и ни даровитых,вот и я уж скольжу в неизвестность,в подневольность подводного царства —ублажаемый пением дальним,заунывным русалочьим пеоном,провожаемый светлым Антиохом,провожаемый тёмным Симеоном.