Чтение онлайн

Но перед премьерой раздался возглас:

— Надо отменить лошадей, а то людей недосчитаемся!

Правда, лошадей не отменили, но к Будневичу, чтобы утихомирить его лошадь, прикомандировали двух конюхов в боярском облачении Я втайне лелеял мысль, что на премьере все-таки подниму лошадь на дыбы. Правда, свой замысел мне выполнить не удалось. Помешало то, что убрали яркий свет, лошади стояли огорошенные, на втором плане.

Ну, словом, был потерян даже спортивный смысл. На фотографии можно разобрать спокойный вид наших четвероногих партнеров. Kaк видите, проделали усиленную работу, чтобы довести их до такой состояния.

В связи с теми далекими сезонами, когда я пел в Свердловском оперном театре, мне помнится одна недавняя встреча.

Однажды за границей один из наших дипломатов — Е. К., обращаясь ко мне, сказал:

— А ведь мы с вами, Иван Семенович, сослуживцы.

Полагая, что все мы служим своей Родине, я поддакнул.

— Это,— ответил он,— само собой, разумеется. Но мы еще вместе на сцене участвовали.

Я начал в него пристально вглядываться. Может, он стрелял в меня (а следует прощать и это), если я пел Ленского, а он — Онегина или Зарецкого. А вдруг был Валентином в “Фаусте”?

— Нет! — засмеялся Е. К. — Не догадаетесь! Вы пели в Свердловске Лоэнгрина и Владимира Игоревича, а я... я выносил щит и хоругвь. В то время я учился в Уральском университете, и много студентов, любя искусство, участвовало в спектаклях оперного театра как артисты миманса и статисты. К тому же, это была и денежная добавка к стипендии...

С Е. К. мне пришлось потом встречаться несколько раз, и мы часто вспоминали сезоны на сцене Свердловской оперы, причем вспоминали не только значительные спектакли, но и капризы лошадей, и другие различные курьезы.

Но как не вспомнить, скажем, такой курьез, когда в 1928 году я приехал на гастроли в Свердловск, уже будучи солистом Большого театра, а меня оштрафовали на сто рублей и выдали квитанцию. А за что, спрашивается, оштрафовали? Да за то, что исполнил на концерте в Деловом клубе (ныне здание филармонии) на бис песенку герцога из “Риголетто”, которая в программе не предусматривалась. Интересно, что накануне в оперном театре шел спектакль “Риголетто”, где я эту песенку бисировал.

Конечно, еще вспомнить можно о многом. И те повторения, которые будут при этом, неизбежно подтвердят одно — чувство взволнованности и благодарности людям, с которыми мне довелось встречаться в Свердловске. Это относится и к высокочтимым, уважаемым товарищам и коллегам, и к аудитории, посещавшей наши спектакли. Аудитория того времени состояла из научных работников, рабочих, служащих, учащихся. Ей благодарность за доверие. Аудитория может быть восторженной, доверчивой, может быть и противоположной тому. Но живое общение с аудиторией! Как оно взаимно обогащает. Сегодня это воспринимается мной как нечто ласковое, доброе и обнадеживающее.

Конечно, цельности и монолитности аудитории нет, и вряд ли она возможна. Но приятно, когда ты заплываешь в море и напеваешь что-нибудь, а кто-то из проносящейся мимо лодки кричит:

— Привет вам из Свердловска!

— А вы — кто?

— Мы — свердловчане!..

1969

…У меня сохранилось несколько номеров театрального журнала “Эхо”. Подумайте, в то время в Свердловском оперном театре издавался свой журнал!

Представьте себе — спектакль “Лоэнгрин”: Эльза — Баратова, Ортруда — Сливинская, Тельрамунд — Книжников, Король — Шидловский, Лоэнгрин — Аграновский и Козловский. Дирижер — Бердяев. Режиссеры — Долуханов и Альтшуллер. Это было в сезон 1924/25 года. Потом эти имена звучали на сцене Большого театра, а некоторые — и в Европе.

Местный рецензент (фамилию его не помню), перепробовавший много специальностей, даже писавший стихи под псевдонимом, пишет в газете статью: “Лоэнгрин” — мол, опера тяжелая, артисты пели, мол, так себе, а Аграновский — Лоэнгрин — такой-сякой. Он маленького роста и сложен непропорционально... На следующий день уже в театральном журнале (можно было полемизировать) был возглас Аграновского, что во всем, мол, рецензент прав, только в том, в чем oн меня обвиняет, я не виноват, эти обвинения следует адресовать маме.

Я еще не пел в “Лоэнгрине”, а он уже написал в газете, что опера без подготовки непонятна, певцы — так себе, да и Козловский будет не лучше. Хоть я его, мол, не видел и не слышал, но могу с уверенностью сказать, что будет скверно.

Тогда легко можно было нарушить контракт и уехать в середине сезона. Равнодушие или озлобленность рецензий порождала такие явления, и знаменитый артист Григорий Пирогов, выступавший с красной строки, в середине сезона порвал договор и уехал!

В моем договоре, как и у всех, кстати, было указано, какие оперы идут для такого-то артиста. “Лоэнгрин” ставился для меня, и я должен был петь его первым. Но пел Аграновский. Я молчал, никаких протестов не заявлял. В договоре была обоюдная неустойка, и это давало мне право расторгнуть его. Но и тогда, и в другие времена я не протестовал, когда так называемые первые спектакли пели другие исполнители. Верьте: мне всегда было важно, как, а не когда.

Вот репертуар театра в то время (разговор о нем чрезвычайно важен, так как он — творческая визитная карточка театра): “Аида”, “Тангейзер”, “Сказки Гофмана”, “Галька”, “Фра-Дьяволо”, “Чио-Чио-сан”, “Тоска”, “Кармен”, “Онегин”, “Травиата”, “Риголетто”, “Севильский цирюльник”, “Трильби”, “Фауст”, “Князь Серебряный”, “Корневильские колокола”, “Хованщина”, “Борис Годунов”, “Жидовка”, “Серп и молот” (“Иван Сусанин”). Шла даже “Сильва” с хором и оркестром оперы, с привлечением некоторых артистов оперетты. Я пел Бони. Нужны были внеплановые средства, и шел такой гала-спектакль. Тогда же появились и абонементные спектакли, что создало абсолютно крепкую финансовую базу, но это же породило и некоторое творческое торможение, и даже равнодушие…

Конечно, я вспоминаю то, что мне дорого, близко. Была знаменитая гостиница “Пале-Рояль”. Ее удобства скорее вызывали юмор. За театром был пустырь, в отдалении — одноэтажные домики, но в каждом домике — притягательный огонек — разность людей.

Разные были люди. Вспоминается старый Екатеринбург с его трудовой интеллигенцией, тихими высокоинтеллигентными семьями, которые приобретали абонемент в оперный театр. Они же и организовывали встречи в Деловом клубе и в частных домах.

Собирались мы и своей актерской братией. Если в выходной день пельмени были у Донца и Тессейр, то у Мухтаровой, Книжникова, Боковой, Арканова — в другие дни. На этих вечерах выяснялись разнообразные таланты — кто читал стихи, кто аккомпанировал (к примеру, я).

В городе был кинотеатр. Перед экраном — малый оркестр, слепые музыканты.

Я знаю о существовании выпуклой печати для слепых. Видимо, они по этому же принципу разучивали классическую музыку. Какой это труд, какая память! Играли они самозабвенно. Я и сейчас часто вспоминаю о них. У Короленко слепой музыкант через страдания приходит к радости. Мне хочется думать, что у них была ежевечерняя радость. В кинотеатре было холодно, они играли в пальто, но музыка звучала глубоко, человечно. Мы иногда подходили к этим музыкантам, здоровались. Они нас узнавали — видимо, бывали и на оперных спектаклях.

Я по сей день восторгаюсь их трудолюбием — они играли Грига, Моцарта, сонаты Бетховена...

Что греха таить... Когда мы впервые ехали на Урал, то думали: скорей бы настал май, чтобы уехать из малопоэтического города — кругом лес, в центре города — пыль... И все же высокая поэтическая настроенность — непреходящее чувство, и многие артисты сполна испытали его именно в Свердловске.

1973

Когда после почти 35-летнего перерыва я вновь попал в Свердловский оперный театр, такой родной и в то же время незнакомый, то подумал: если бы стены этого здания могли поведать все то, что было в нем в течение полувека. Ветры и бури, цветение и заморозки... Но при любой погоде искусство оставалось могучим, прекрасным оружием воздействия на чувства людей.