Чтение онлайн

В каждом периоде жизни есть что-то притягательное, которое не исчезает из памяти. Никогда не забуду отзывчивых, чутких зрителей, посещавших в то время спектакли и концерты в Полтаве, их доброту и доверие.

Совсем недавно я снова приезжал в Полтаву. Спустя 50 лет. Сколько нового! Но еще сохранилось то милое, древнее, делающее город неповторимо обаятельным. Там я встретил мою давнюю знакомую, все еще стройную и красивую Антонину Иосифовну Поветржинскую. Мы в своем кругу называли ее Черной пантерой — за волосы необыкновенной черноты. Теперь голова у нее вся белая. Она подарила мне два билета на оперу “Евгений Онегин” в Полтавский театр. Онегина поет Иустин Васильевич Авраменко, а в партии Ленского значилась моя фамилия. На билете помечен ряд, число и год — 1920-й. Какое же воздействие на слушателя оказывали эти спектакли, если тогда юная беженка из Польши (во время первой империалистической войны таких было много на Левобережной Украине) хранит 50 лет театральный билет как память о том, что было. А было, значит, что-то волнующее, чистое и поэтическое.

У меня тоже остались неизгладимые впечатления от театральной жизни, от работы с моими первыми дирижерами — Кошицем, Ерофеевым, Верховинцем, Попадичем, Киселевым.

В 1923 году я получил приглашение в Харьковскую оперу, а на следующий сезон в лучший периферийный оперный театр — Свердловский.

Весной в Свердловск приехала труппа Московского Художественного театра. До начала гастролей его актеры нередко приходили на спектакли в оперный театр. Видимо, они рассказали обо мне Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко.

И вот, когда по окончании сезона я приехал в Полтаву, чтобы навестить своих друзей, приходит ко мне взволнованный почтальон вручает не совсем обычный конверт с эмблемой чайки. “Мы его всей почтой разглядывали”,— сказал он. Немирович-Данченко приглашал меня принять участие в гастрольных поездках по Европе и Америке. Бывают моменты, когда понимаешь заманчивость предложения, но не можешь его принять. В ту пору я чувствовал себя связанным определенными обязательствами — контрактом на два сезона со Свердловским театром. И хотя искушение было велико, я отказался от поездки.

Сезон 1925/26 года застал меня уже в Большом театре. Первая роль — Альфред в “Травиате”. Эту оперу очень любил Немирович-Данченко, и в наших с ним разговорах уже при встречах в Москве он говаривал: “Хоть раз в году, но надо обязательно послушать "Травиату"”.

В тот день моего первого появления на сцене Большого театра в роли Альфреда Виолетту пела Елена Климентьевна Катульская.

С ролью Альфреда связано еще одно событие в моей жизни — предложение Всеволода Эмильевича Мейерхольда сыграть в его спектакле “Дама с камелиями”. Наше знакомство состоялось еще до того, как ему пришла эта мысль. Помню наши с ним прогулки после спектаклей, наши беседы... Это было трудное для Мейерхольда время, шли жестокие споры вокруг его театра, не обходилось и без злобных, невежественных нападок. Но, как теперь оказалось, было и много сторонников его деятельности в искусстве. Получив письмо Зинаиды Райх, в котором говорилось о предложении Мейерхольда, я очень взволновался и обрадовался. Но нашим планам не суждено было осуществиться.

Работа в Большом продолжалась. Трудны первые шаги в театре. Много сил, терпения и настойчивости требуется, чтобы войти в уже ложившийся коллектив.

Жизнь артиста в любом театре, а тем более в Большом, подвержена немалым опасностям и трудностям. Но это невидимо, как невидима наша духовная жизнь. Если же прибегнуть к иносказанию, где отвлеченное приобретает образ конкретный, то вот какой пример можно привести.

Человек переплывает огромное пространство. И нет ему никакой поддержки. Он один. И плывет другой, а рядом с ним лодка, в ней люди, готовые в любой момент прийти на помощь. Силы пловцов равны, а условия, окружение?

Говоря проще, одного “к звездам” тянут, а другому определяют путь “сквозь тернии”, да еще какие!

Существуют же вполне закономерные условия для наиболее одного раскрытия творческой индивидуальности того или иного артиста. Понять их и дать по возможности каждому свое — вот это и есть умение управлять, наставлять, учить в искусстве. А ведь сколько их, недоплывших! Это должно тревожить, настораживать, побуждать к действию.

В Большой театр я пришел с уже готовым репертуаром. Но это не означало, что чувствовал себя там уверенно и спокойно. Ведь лишь вступив в здание Большого, уже испытываешь трепет. Невольно возникает мысль: сколько выдающихся артистов знали эти стены, сколько поколений... И знаменитые колонны кажутся не вещественными, а наполненными духом, сутью великого искусства. Я имел возможность встречаться с теми, кто был выразителем этой сути.

Сила Большого театра — в его традициях. Сквозь испытания времени, искушения и соблазны они помогают пронести огонь истинного искусства и передать его незатухающим следующему поколению.

20-е годы. Сколько начинаний и переживаний, веяний и поветрий пронеслось непогодой над дорогами искусства тех лет. Большой театр в немалой степени благодаря именно силе традиций смог выдержать удары сей непогоды. Один из них, к примеру, был такой. В 1925 году Главрепертком принял решение запретить ставить в “Евгении Онегине” сцену с крестьянами, вероятно, на их взгляд, неверно отражающую отношения между барыней и ее крепостными. Затем вышло постановление Наркомпроса, отменившее решение Главреперткома. Но еще до этого постановления оперные театры, в которых традиции были сильны и было сильно прежде всего знание и уважение к слушателю оперы, ставили и исполняли эту оперу нерушимо. Среди них был Большой. Другие же, наоборот, демонстрировали свое “новаторство”, свои “дерзания”, убеждали Онегина выйти в красной сорочке и подпоясанным веревочкой. Я помню эти спектакли. Истина всегда скрыта в ярком, индивидуальном восприятии художника. Для плодотворной жизни театра нужно окружение интересных, ищущих и серьезных театральных коллективов, опыт и открытия которых он должен своевременно усваивать и использовать в своей работе.

Ставили в Большом оперу Прокофьева “Любовь к трем апельсинам” по сказке Гоцци. Участвовали в том спектакле Обухова, Нежданова, Жуковская, Осипов, Александр Пирогов, Барышев. Принимал в том спектакле участие и я. Дирижировал Голованов. Звучало все убедительно, с подчеркнутым маэстозо. Но все же спектакль, как убедились потом многие, должен был решаться в том же ключе, что и “Турандот” Вахтанговым. Острый юмор, ирония над самим собой — этого театр не достиг. Только работа Алексея Дикого, совершенно талантливого артиста, и еще двух участников была близка к истинному духу Гоцци.

Дивные дела делаются в искусстве, во взаимосвязи различных творческих индивидуальностей возникают интереснейшие вещи. Вахтангов спектаклем “Турандот” утвердил и закрепил высокую театральность, высокое искусство, которое временным быть не может. Но идею и разработанный материал принес в театр Павел Антокольский, этот замечательный поэт. Но он же и артист. Какой же многогранностью, какой влюбленностью в искусство обладал этот человек! Несколько лет тому назад в Доме писателей мною был поставлен спектакль “Севильский цирюльник”. Павел Антокольский играл и пел там Бартеле. По ходу спектакля Белла Ахмадулина в роли Розины, стоя на балконе, читала свои стихи коленопреклоненному Альмавиве, которого пел я. Фигаро — О. Кленов, солист Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко.

Мир Большого театра — вселенная. Рассказывать об этой вселенной с беспристрастностью стороннего наблюдателя для меня невозможно. Слишком все волнует там и тревожит душу. Раскрыть читателям мир Большого театра всей силой сердца и разума — дело настолько трудное и огромное, что, начав его, пришлось бы сесть на многие годы за стол и писать том за томом. А ответить на вопрос, кто как пел или поет, — это значит самому перестать петь. Пение — высокий университет. Значит ли это, что не нужно делиться знаниями, опытом? Нет! Но тихо, каждому пошептать на ухо, не сбивая с вокальных позиций. Это надо и необходимо.

Опера

Опера — особое проявление творческого стремления человека воссоздать многообразную картину мира. Опера обладает своими строгими закономерностями, нарушение которых приводит к дисгармонии и неестественности. Опере — оперное, драматургия образа в спектакле должна целиком идти от музыки. Опера — условный, поэтический жанр; поверхностное, бытовое правдоподобие несовместимо с его природой, а примитивное понимание того, что на сцене современно, порождает дисгармоничное и уродливое зрелище.