Чтение онлайн

Иван

# * 31 августа и 22 апреля — даты рождения дочерей Анны и Анастасии

Первые дни всегда грустно в Мисхоре, т.к. в этом уголке много милого, по воспоминаниям, но столько же и странного огорчительного.

Сейчас идет дождь маленький, незначительный. Вспоминается еще, что связано с Мисхором.

Приехал, как будто бы по традиции. А мысли дома. Проблемы и творческие стремления не остыли, что, видимо, не нужно в дни отдыха.

Детей, Вас приветствую.

17/VIII – 51 г.

Ваш Иван

ПОСЛЕСЛОВИЕ

КЛАССИК МИРОВОГО ВОКАЛЬНОГО ИСКУССТВА

Рожденные в года глухие... Справедлива ли знаменитая фраза применительно к Ивану Семеновичу Козловскому? И да, и нет. Нет, поскольку и родился замечательный певец почти двумя десятилетиями позднее (у поэта, как помните, речь идет о поре Александра III), и на творческой карьере его дата рождения на первый взгляд отрицательно не отразилась. В самом деле: буквально после нескольких театральных и концертных сезонов вступление в труппу прославленного Большого театра СССР. И не просто зачисление в труппу солистов, но сразу же занятие первого положения, всенародная слава, упрочивающаяся из года в год, из десятилетия в десятилетие. Живой легендой Козловский стал уже к концу 20-х годов, таковой был и является по сей день. Немного в истории мирового вокала, мирового оперного искусства найдешь подобных случаев.

И все же слова Блока вновь и вновь всплывают в сознании. Почему же возникает потребность соотнести их с жизненным путем Козловского? Впрочем, не только Козловского. Для двух-трех поколений наших оперных певцов, пора творческого расцвета которых пришлась на годы господства командно-административной системы, это была в определенных аспектах именно глухая пора. Система породила жесточайшую изоляцию от внешнего мира. Зарубежные гастроли советских певцов с начала 30-х годов сводились к минимуму (но в тех редких случаях, когда они бывали, каким становились ярчайшим международным событием!); в равной мере это относилось к нашему знакомству с современной той поре мировой вокальной школой.

Русская вокальная школа несла тогда в себе гигантский творческий потенциал и была на недосягаемо высоком уровне. Обычно мы, говоря о ее корифеях первой трети XX века, привычно произносим имена триады великих — Неждановой, Собинова, Шаляпина. Но ведь рядом с ними, вместе с ними в одних спектаклях творили еще не менее пятнадцати-двадцати замечательных мастеров. И трудно даже предположить, как сложились бы судьбы мирового bel canto, если бы мастера эти волею вождей нашего тоталитарного государства тех лет не оказались в творческой изоляции. Не забудем, что помимо отсутствия ничем не заменимого живого знакомства с ними, действовал еще один отрицательный фактор — техническая отсталость отечественной звукозаписи (хотя в начале века она занимала одну из самых передовых позиций в мире). Сравните хотя бы записи Шаляпина 20—30-х годов с таковыми же советских певцов: насколько последние менее технически совершенны! И, видимо, все усилия по реставрации их не дадут желаемых результатов. Да и самих записей этих до боли мало. Подлинная трагедия для мирового вокального искусства...

Среди певцов, попавших в данную, повторим, тяжелейшую ситуацию, один из первых — Иван Семенович Козловский. Его несравненный голос, его артистическое обаяние должны были бы стать достоянием мира музыки всех стран и континентов. Но жестокая историческая судьба распорядилась иначе… Каждая встреча с Козловским в спектакле или в концерте неизгладимо врезалась в память. В чем существо этого редкого феномена?

Трудно сказать. Видимо, в той неповторимой концентрированности Поэзии в ее наиболее совершенных и глубинных проявлениях, что отличает творческие индивидуальности подобного масштаба. В данном случае Поэзия музыки. В оперных и концертных образах Козловского она получила ярчайшее воплощение.

Владимир Ленский. Юношески-восторженный, влюбленный не столько в Ольгу Ларину, сколько вообще в жизнь, убежденный в торжестве Добра, Красоты. Он наивен, чист этот мальчик-юноша, и потому таким неожиданным оказывается для него кокетство Ольги с Онегиным, потому оно и воспринимается им как измена. При этом Ленский Козловского полон огромной внутренней силы. Он не падает духом в драматической кульминации ссоры с другом на балу у Лариных и не становится истерично-взвинченным в этот момент, как большинство других теноров. Достоинством, благородством, уверенностью в правде светлых и чистых чувств полны его фразы. Предсмертная же ария овеяна не горечью и страхом (ведь Ленский отнюдь не уверен в том, что дуэль кончится именно его гибелью!), а опять-таки любовью к жизни. Невольно вспоминается пушкинское “Печаль моя светла, печаль моя полна тобою...” Да ведь и музыка Чайковского здесь очерчивает образ вовсе не провидца трагической развязки, что наступит минутою позже, но юноши в осьмнадцать лет, верящего в счастье. Отсюда, кстати, и особый драматизм резко контрастного финала пятой картины. Как часто контрастность эта, с такой силой данная в музыке, снижается заранее заданной эмоциональной обреченностью, звучащей здесь у иных певцов.

Граф Альмавива. Испанский гранд. Блестящий аристократ, который снизошел до любовного приключения, но потом столь увлекся им, что решил жениться на воспитаннице некоего провинциального доктора Бартоло. Кто б ни был партнерами Козловского в “Севильском цирюльнике”, его Альмавива оказывается главным героем происходящего. Он, его желания и страсти движут запутанную интригу. Фигаро лишь старательный помощник сиятельного графа. Такой Альмавива — центр притяжения всех персонажей. И пусть потом, в “Свадьбе Фигаро”, его будут (и весьма небезуспешно) обманывать. Безотносительно к этому вокруг коррехидора Андалузии в качестве челяди соберутся все иные герои трилогии Бомарше, и он будет распоряжаться их судьбами. Опять-таки точное соответствие замыслу автора и никакой столь распространенной в театрах простоватости этого сценического образа, когда Альмавива оказывается и глупым, и бестолковым, когда он становится социально вровень с Бартоло, с Базилио, с Фигаро.

Берендей. Сказочный царь волшебной страны. Волшебной и безыскусственно-простой, воплощающей извечные ценности единения людей и природы. Берендей — некий сияющий кристалл Мудрости, Доброты, душевного тепла.

Фауст в одноименной опере Гуно. Колдовски помолодевший герой Гете. Юноша неуемной энергии и такой жизненной силы, что Мефистофелю, создавшему его, приходится очень трудно. Вновь и вновь нужно акцентировать поразительное умение Козловского становиться эпицентром всего происходящего, не только с точки зрения соответствия сюжетных линий спектакля, но, главное, в аспекте музыкальной драматургии партитуры.

Лоэнгрин. Рыцарь священного Грааля, посланный с небес на Землю сеять добро, восстанавливать попранную справедливость. Чуть холодноватый внешне, но с сердцем трепетным и живым, горячо сочувствующий всем обиженным и действенно активный в помощи им. Однако постулаты Грааля для него неколебимы. Стоило Эльзе хоть на момент засомневаться в том, кем является ее супруг, она, согласно заключенного условия, тут же его теряет. Высшие силы руководят в этот момент Лоэнгрином, он их орудие, добрый вестник и в то же время карающая длань. Он не просто рыцарь, а существо иных заоблачных миров, где расположен фантастический Грааль — “святыни той посол”. Пожалуй, ни одному певцу на протяжении полувека не удавалось достичь такой мощи и эмоциональной наполненности в финальном рассказе героя оперы Вагнера о самом себе, как Козловскому.

Индийский гость в “Садко”. Всего одна жанровая песня в сцене торжища новгородского. Чисто фоновая партия. У Козловского она неизменно превращалась в сверкающий бриллиант вокального и сценического мастерства, лучи которого неудержимо приковывали к себе внимание зрителей и слушателей, ставили Индийского гостя в центр гигантской фрески, которую являет собой 4-я картина оперы-былины Римского-Корсакова, великого волшебника русской классической музыки. Кстати говоря, в музыкально-драматургической структуре звуковой фрески этой два “эмоциональных пика” — контрастное сопряжение соседствующих песен Варяжского и Индийского гостей и знаменитый хор “Высота ль, высота поднебесная...”, который запевает Садко.

Набор наудачу вспыхнувших в памяти слуховых и зрительских впечатлений от встреч с искусством Козловского, которые легко и продолжить, и детализировать... Пора, видимо, попытаться сформулировать характерные черты творческого почерка выдающегося советского певца. В целом они лежат в плоскости типических примет русской вокальной школы, а точнее являют собой одно из ее вершинных свершений. Но при этом вокал Козловского, его сценическая и концертная реализация, его интерпретаторская манера в высшей степени индивидуальны.