Чтение онлайн

Сугубо индивидуален прежде всего сам голос Ивана Семеновича, его тембральная палитра. Красота его необычайна. Любые эпитеты, любые прилагательные превосходных степеней, сколь ни нанизывать их один на другой, будут находиться по касательной к этому волшебно-сказочному тембру, “соскальзывать” с него. В нем, в тембре этом, и серебряная звонкость, и небесная чистота, и поэтическая одухотворенность. Ближе всего к сущности его здесь, пожалуй, определение “неземная красота”. Но как же заштамповано оно! Однако попробуем снять паутину бездумных повторов эпитета и тогда высветится его первозданная образная сила. В самом деле, такие певцы, рождающиеся раз в столетие, как бы даруются нам свыше. Неземную красоту, волшебство Искусства несут они нам.

Вокальная техника Козловского совершенна в самом полном и точном смысле слова. Собственно потому и полон его голос неземной красоты, что владеет он им поистине виртуозно. Никаких технических трудностей для него не существует. Все труднейшие пассажи в партии того же Альмавивы звучали у него всегда с поразительной легкостью. Знаменитое верхнее дов партии Фауста (“Здесь светлый ангел обитает”) сверкало, блистало, завораживало несказанной красотой. И рядом — строгое филигранное звуковедение мелодики в ариях и мотетах Иоганна Себастьяна Баха, величавый мелос опер Глюка. Абсолютная “инструментальная” ровность звучания регистров. Никаких микстовых нот. По выравненности темперации и тембровой окрашенности нечто близкое звучанию скрипок старых итальянских мастеров.

Как родился вокальный феномен Козловского? Многое здесь, конечно, не поддается объяснению, как всякое рождение гения. Почему именно в этот момент, именно в этой стране? Однозначных ответов нет и быть не может. Крупнейшие таланты вспыхивают в истории культуры непредсказуемо, и мы лишь потом задним числом аргументируем закономерность их появления. В случае с Иваном Семеновичем Козловским закономерность эта высвечивается лишь в самой общей форме: кульминационный расцвет русской вокальной школы, множественность мастеров-коллег по труппе Большого театра, теснейшее постоянное общение с дирижерами и режиссерами, раскрывающими перед певцами новые и новые горизонты. Не забудем: планка того же дирижерского таланта в Большом упала за последние годы весьма заметно; раньше даже А. Ш. Мелик-Пашаев, Б. Э. Хайкин “ходили в очередных”, да и Н. С. Голованов в пору молодости Козловского был тоже очередным дирижером... В атмосфере расцвета Большого театра той давней поры легче ожидать прихода сверхдарований. Но гарантий к тому, разумеется, нет. Кроме того, акцентируем вновь, индивидуальность этого певца неповторима!

Еще два обстоятельства следует отметить. Первое из них — тесная связь исполнительства Ивана Семеновича с русской духовной музыкой, что во многом способствовало его вокальному совершенству, ибо православное церковное пение, отличаясь удивительной естественностью звукоизвлечения, помогает каждому певцу сохранять прекрасную вокальную форму. К слову говоря, в творческой биографии Козловского интерпретация православных песнопений занимает весьма существенное место. К сожалению, по понятным причинам сфера эта оставалась практически вне внимания общественности.

Второе обстоятельство — вокальная школа, полученная Козловским в пору профессионального образования. Удивительный парадокс! Говоря о выдающихся инструменталистах, мы, как правило, не забываем сформулировать “генетический код” их исполнительской биографии, его роль в становлении и развертывании ее. Применительно же к певцам фактор этот часто оказывается в тени. Между тем в становлении вокалиста как профессионала он играет, мне кажется, более важную роль. Пока певец “встает на ноги”, педагог для него не только заботливый наставник, но буквально поводырь. И стоит только педагогу ошибиться в “вокальном диагнозе” (несть числа подобным ошибкам!) — трагедия неизбежна: срыв молодого неокрепшего голоса, вокальная инвалидность либо, в лучшем случае, многолетнее исполнение через силу чуждых по творческому профилю партий.

Скажу больше: многие ярчайшие созвездия талантов-ровесников в той или иной национальной школе bel canto рождением своим обязаны в значительной мере именно тому, что тогда жили и трудились великие маэстро вокальной педагогики. Настоятельно необходимы обстоятельные профессионально аналитические монографии о них. Необходимы, пожалуй, даже в большей мере, чем о фортепианных школах Г. Г. Нейгауза и К. Н. Игумнова, ибо в обучении bel canto до сих пор много “тайн”, “секретов”, что плодит лишь недоговоренности и взаимное непонимание.

Ивану Семеновичу повезло с педагогом по вокалу. Контакт с профессором Киевского музыкально-драматического института Еленой Александровной Муравьевой у него был превосходный (среди ее 400 учеников, ставших профессионалами, такие звезды, как З Гайдай, Б. Златогорова). Сам Козловский говорит о ней так: “Когда бы ни размышлял о своем творческом пути, неизменно возвращаюсь мыслями к этому замечательному человеку, обладавшему исключительным даром педагога-вокалиста. Муравьева безошибочно определяла, какими гранями должен засверкать тот или иной голос, как помочь ему обрести свою неповторимую форму”. В классе Муравьевой Иван Семенович заложил фундамент профессиональной требовательности к себе, став на всю жизнь поистине великим тружеником в искусстве.

Что же прочнее всего запало в память от встреч с искусством Козловского? Пожалуй, давняя шоковая по впечатляющей силе генеральная репетиция “Бориса Годунова” в Большом театре.

...Николай Семенович Голованов властно и вдохновенно ведет спектакль, акцентируя драматизм, трагедийность, мощные волевые порывы партитуры Мусоргского. И вдруг в океане этой мощи возникают лакуны нежнейшего завораживающего пианиссимо. Звуковое время останавливается. Юродивый произносит свои инфернальные фразы: “Месяц едет. Котенок плачет...” И самое страшное в финальной сцене под Кромами: “...настанет тьма, темень-темная непроглядная”. Более сорока лет прошло с той поры, и все еще в ушах звучит голос Юродивого—Козловского, а перед глазами его облик. Что это? Предчувствие грядущих катаклизмов, которые будут сотрясать его Родину? Взгляд вперед через десятилетия и века художника-провидца? Гений Мусоргского обрел в сцене этой исполнительское воплощение конгениальное музыке композитора. И как всегда моменты таких творческих взлетов рождают у нас чувства, мысли, аналогии...

Иннокентий Попов

ВЛАДИМИР СОЛОУХИН

ЗОЛОТОЕ ЗЕРНО

Время течет и вымывает из памяти сначала более легкие впечатления, а потом добирается до основных и тяжелых. Согласен, что самое тяжелое останется на дне и, может быть, даже не шелохнется, но хорошо, когда оно предстает постороннему глазу в оправе сопутствующих ему в действительной жизни впечатлений. Лучше цельный и стройный колос (хотя он наполовину мякина), чем просто горстка зерен. Есть у меня в памяти между прочих такой колос и одно из зерен в нем — золотое.

Я согласился участвовать тогда в десятидневной, как раньше бы сказали, благотворительной поездке и вылетел в Новгород, откуда эта поездка должна была начаться. Предстояло выступить с чтением стихов в нескольких концертах, сбор от которых — отчисление в какой-то там фонд. Очередного молодежного фестиваля? Охраны памятников? Понятнее было бы в последнем случае, почему концерты начинались в древнем Новгороде и каким образом организаторам удалось “заполучить” для участия в концертах великого русского певца с чистейшим лирическим тенором.

Многие, тотчас догадавшись, о ком идет речь, опротестуют титул, самовольно данный мной певцу, но, думается, что я прав.

После Собинова, о котором мы уже не стесняемся говорить “великий”, у нас два тенора выходят из ряда вон так решительно и далеко, что другие, тоже замечательные теноры остаются все же внизу и сзади. Если время в течение ближайших лет не произведет какого-нибудь уникума, который затмит все и вся, то эти певцы — Лемешев и Козловский — так и будут представляться нам среброголовыми вершинными в ряду пусть и высоких, но не достигающих все же оледенелой, незыблемой славы гор.