Чтение онлайн

Что же тут дурного? Почему это встречает такое вопиющее равнодушие?

Странно, что именно в наш век, когда мы ищем новые формы, которые говорим об инициативе, которые могли бы проявиться с большой пользой для народа-труженика, каким является человек, работающий на земле.

Неужели же должна быть такая закономерность — только тогда, когда поглотит “медленная Лета”, все, что создается с таким трудом, получает признание?

Жаль, что не фиксируют, кто создает эти трудности и во имя чего и по какому недоразумению — органическому или наносному... Или, быть может, анекдот, неверный и непроверенный, рассказанный в угоду начальству, может помешать и уничтожить в зародыше даже самую нужную и ценную идею...

Я вовсе не питаю надежд съесть яблоко из того сада, который закладываем не с легкостью в эту осень. И благодарно живу седьмым десятком лет — каждому из нас неведом предельный срок.

Но... поддержи инициативу, которая, несомненно, принесет пользу обществу, и, думается, каждый откликнется по возможности и хотя бы дерево посадит там, где родился. И это не мало для общества, а значит и для государства.

Теперь по сути самое главное.

В Москве в Большом зале консерватории был концерт Ленинградской академической капеллы. Вышел на сцену мальчик лет 8-10 из украинского села и начал петь с акапелльным хором “Не щебечи, соловейко” Глинки. Хор поет классическими приемами, как поют веками, т.е. скромно округленным звуком. Школу эту постигают в раннем возрасте... И вот уже несколько суток я не могу отделаться от печали, от того ужасного звучания, которое было не чисто интонационно от начала до конца и поразительно невежественного звука, которым пел мальчик, — звук необычайно открытый, который сейчас часто спекулятивно называют народным звуком. Природа дала этому мальчику почти все, но через год, если его не поставят на путь истинный, певческий, будет маленький инвалид с детской внешностью и спекулятивным невежеством взрослых дядей. Хотелось броситься на сцену и помочь ему, спасти, как спасают утопающих. А один ли он такой у нас? А взрослые, уже поющие (но как!), по существу сокращающие свою творческую жизнь...

Ведь ранее самые прославленные исполнители летом ездили к тем, кому верили, чтобы очиститься и выровнять вокальную певческую линию, укрепиться на предстоящий сезон. Повторяю — ни письмом, ни книжкой, ни заветами нельзя научиться петь. Только слушать и показывать примером!

Я уверен, что не лишним был бы маленький очаг вокального выверенного профессионализма в той же Марьяновке (от Киева всего 60 км, территориально удобно и для Киева и для села). Он мог бы принести пользу и детям и взрослым профессионалам.

Время диктует необходимость откликнуться на решение этого вопроса. Когда я задал вопрос дирижеру, с которым пел мальчик, вопрос: “Как Вы могли допустить до этого?”, ответ был — “Да мы только его приняли. И тут-то и есть главная беда, когда взрослые приспосабливаются, желая, как им кажется, приобрести политический багаж, уподобляясь не простому, а простецкому, не народному, а пьяному, предполагая, что это упрощенчество понравится...

В Москве есть музыкальное училище, где идет прием учащихся на класс пения по народному и классическому, значит, не народному.

Какая печаль! Прежде всего удивляет сам принцип — все классическое наследие, которое принадлежит народу, ставится под сомнение. Петь белым, открытым разухабистым звуком — разве это определение народа? Где же скорбь, история наши — по Гоголю?

Говоря Вам об этом, я вижу не одного мальчика, их сегодня десятки и сотни, которые могли бы принести великую пользу своим высоким искусством народу. Могли бы... Ведь ранее певцы формировались в детском возрасте — все пели в акапелльных хорах, все пели в церкви.

Все пели — и Глинка, и Чайковский, и Римский-Корсаков и Ипполитов-Иванов, и наши современники — Голованов, Дранишников, Симеонов... Причем пели-то они акапелльно, не под балалайку. Эти люди оставили след в искусстве как композиторы и дирижеры. А вот Нежданова, Шаляпин, Собинов, Литвиненко-Вольгемут, Алчевский и множество-множество профессионалов пели или в семинариях, или в гимназиях и т.д. И им было легко учиться в консерватории, потому что азбучную истину, которую проходят с самого детства пианисты, скрипачи, они постигали тоже в раннем возрасте. Сейчас все сохранилось для инструменталистов и поэтому их учение в консерватории естественно. О певцах этого сказать нельзя, потому что они начинают все это взрослыми.

Я уже Вам говорил, что эти мысли и стремления для меня не новы. Я беседовал на эту тему еще с тов. Коссиором, когда он был Секретарем ЦК Украины. Поэтому сегодня, как и раньше, мечтается — группа людей, сознающая ответственность перед обществом, перед проблемой вокальных кадров, должна воспитать будущих певцов, композиторов и просто учителей пения, которых теперь не хватает во всех учебных заведениях, научить их пению, сделать музыкально грамотными людьми в пределах музыкального училища с тем, чтобы при желании они могли идти в консерваторию или в школу учить детей. Они должны получить среднее музыкальное образование в классически выверенном стиле. Так были и так есть в ряде социалистических стран.

После беседы с Вами в письме я по существу ничего нового Вам не сказал, но делюсь с Вами мыслями оттого, что меня тревожит недооценка общественных, я бы сказал — государственных интересов.

Уйти в кусты, примириться — удел не новый, но, думается, не в этом вопросе, таком волнующем и нужном.

И. Козловский

Июнь, 1969 г.

Киев, Крещатик, 56

Театральный институт, Зоценко Н.В.

Глубокоуважаемый Николай Владимирович!

Двумя словами нельзя сказать о певице — о Е. Мирошниченко. Этим качеством — говорить о большом значимом явлении, каким представляется Е. Мирошниченко в искусстве, — обладают немногие.

Что говорить о ее вокальном диапазоне, ее сценическом почерке, ее возможностях, о профессиональной заинтересованности ее и людей, окружающих ее и помогающих ей в ее творчестве. Это для меня ясно.

Признаюсь, я испытываю чувство грусти, что она и многие другие артисты Киевской оперы, блистательные певцы, ведут оседлый образ жизни, а отсюда и ограничительные творческие рамки. Короче — я вижу профессиональные возможности, которые должны еще во многом раскрыться.

Вы спрашиваете меня, нравится ли мне Мирошниченко и слышал ли я ее?

Слышал, к сожалению, не во всем ее репертуаре. Нравится ли? Да, и очень.

Все ли она показала, все ли отдала в творческой работе? Нет! Нет! И нет!

Это разговор длинный и профессиональный и вряд ли он будет уместен в книге, посвященной ей, книге, надо думать, радостной и исполненной добрых пожеланий.

Конечно, когда поет прекрасно поющий, то прежде всего надо вспомнить тех, кто сопутствовал ему, кто так или иначе принимал участие в формировании творческой личности. Я знаю Марию Эдуардовну Донец-Тиссейр как ее педагога. И сегодня М. Э. Тиссейр имеет право радоваться сама как выдающаяся певица и, главное, что она сумела свое мастерство, свои знания, умения, свою систему передавать, учить других. Это не все могут и не все умеют.

Вчера я слушал по радио Е. К. Катульскую и был взволнован. Ее мужу тотчас написал письмо и передал колосья наливные, чтобы он с благодарностью прикрепил к ее портрету.

Вчера и сегодня отчетлива мысль — неужели это ты пел с такими артистами?

А ведь, когда при жизни А. В. Неждановой, К. Г. Держинской, Н. А. Обуховой, мы участвовали совместно в одних и тех же спектаклях как бы не ощущал этого величия, мастерства и безупречного вокального пения. И главное — исключительная форма, которую Вы ощущаете через звук.