Чтение онлайн

Все, как видно, познается в сравнении. Ничуть не желая умалить

достижения М. Улановской, хочу привести поразившую меня

цитату из воспоминаний Евгения Шварца, где он пишет об

отношении высоколобой публики к Шостаковичу:

<<Но года два назад в среде более высокой, среди композиторов

по праву, я вдруг обнаружил ту же ненависть [к Шостаковичу].

Сами композиторы помалкивали, несло от их жен. Одна из них,

неглупая и добрая, глупела и свирепела, едва речь заходила о

Дмитрии Дмитриевиче: «Это выродок, выродок! Я вчера целый

час сидела и смотрела, как он играет на бильярде! Просто

оторваться не могла, все смотрела, смотрела… ну выродок, да и

только! <…> Какова наглость? У него петух бросается на людей, а

он зовет: «Заходите». Выродок!» Я ужаснулся этой ненависти,

которой даже прицепиться не к чему, и пожаловался еще более

умной и доброй жене другого музыканта. Но и эта жена прижала

уши, оскалила зубы и ответила: «Ненавидеть его, конечно, не

следует, но что он выродок – это факт.» И пошла, и пошла.[2]>>

Конечно, случаи с Шостаковичем и с моим отцом совершенно

разные. Но есть в них одно несомненно общее – это готовность

культурной публики поверить в несусветную чушь и дружно

возненавидеть непохожего.

Я благодарен М.Улановской, которая, поддерживая свою

репутацию за чужой счет, сохранила для любителей музыки

замечательную историю о Рудольфе Баршае.

[1] Локшин А.А. «Трагедия предательства» как портрет эпохи / Российская

музыкальная газета, 2002, №7/8. Эта статья, воспроизведенная также в

«Гении зла» (М., 2005), представляет собой ответ на статью:

Прохорова В.И. Трагедия предательства / Российская музыкальная газета,

2002, №4.

[2] Евгений Шварц. Позвонки минувших дней. – М.: Вагриус, 2008, с.

196–197.

Приведу теперь свою заметку, опубликованную в феврале 2007

года напримерно в таком же виде:

2. ПЕТР ГРИГОРЕНКО, МАЙЯ УЛАНОВСКАЯ И

ДРУГИЕ

Насколько мне известно, книга воспоминаний «В подполье можно

встретить только крыс…» известного правозащитника

П.Г. Григоренко (1907–1987) издавалась на русском языке трижды.

В прижизненном издании 1981 года (Нью-Йорк, Изд-во

«Детинец») имеются примерно четыре страницы (см. с. 674–678),

опущенные в российских изданиях 1990 и 1997 годов.

Данная заметка – попытка разобраться в том, почему эти

важнейшие страницы, содержащие не для всех приятные мысли,

исчезли в двух переизданиях книги, сделанных после смерти ее

автора.

В частности, исчезли такие строки:

«В честности Петра Якира в те дни [т.е. в дни, предшествовавшие

аресту и «раскаянию» Якира] я усомниться не могу. Слишком

близко и хорошо я его знаю, чтобы подозревать в чем-нибудь

темном. У него были два недостатка, из-за которых я советовал

ему отойти от [правозащитного] движения, не ожидая ареста.

Первый из этих недостатков – излишняя, просто невероятная

доверчивость. Стоит совершенно незнакомому человеку придти к

нему и рассказать о действительных или мнимых бедах,

перенесенных им от властей, и он уже для него свой человек.

Любой бывший зэк – друг и брат. Он последнюю рубашку снимет

с себя для него и поделится последней рюмкой.

Его невероятную доверчивость я могу продемонстрировать на

примере. <…>

Второй недостаток Якира, о котором КГБ знало так же точно, как

и о первом, это его надломленность. 14-летним мальчиком он был

взят из очень благополучной и пользующейся почетом семьи героя

гражданской войны, военного теоретика, командарма Ионы Якира

и брошен в бездну лагерного мрака. Вместо любящей

родительской ласки – мат и побои надзирателей, издевательства

уголовников. 17 лагерных лет и ссылки навсегда поселили в его

душе ужас перед лагерной бездной. Люди не понимают всей

глубины этой трагедии. Они видят обычно лишь ее следствие –

пьет. Я же видел саму суть и поражался, как смог он преодолеть

этот ужас и стать одной из самых заметных фигур правозащиты.»

Трудно назвать эти строки НЕСУЩЕСТВЕННЫМИ. Особенно

если в дальнейших изданиях сохранилось ТАКОЕ (речь идет о

«раскаянии» Якира, показанном в 1973 году по телевидению; П.Г.

находился в это время в психиатрической клинике и вынужденно

смотрел телепередачу):

«Я понимал, что это спектакль, и сжал сердце в кулак. Но когда на

вопрос П. Якиру, что он может сказать о психическом состоянии

Григоренко, был получен ответ: «Я как неспециалист не мог

правильно судить о его психическом состоянии, поэтому все мои

утверждения о полной его нормальности объективно являются

клеветническими», – я еле удержался от крика боли. В какую же

бездну падения надо сбросить человека, чтобы он об отце своем не

мог сказать – нормальный он человек или сумасшедший. А к

Петру Якиру я относился именно как к сыну. К любимому сыну. И

он ко мне относился по-сыновьи. Последние полгода перед моим

арестом редкий день проходил, чтобы мы не виделись. О его

сыновьем отношении свидетельствует и отношение к моей семье

после моего ареста.

И вот теперь он заявляет, что «не знает», нормальный я или

сумасшедший. Было от чего взвыть. Думаю, что даже в

«раскаянии» у человека должна быть черта, которую перешагивать

нельзя. Петр ее перешагнул».

Нью-Йорк, Изд-во «Детинец», 1981, с. 727–728.

Москва, Изд-во «Звенья», 1997, с. 555–556.

Однако в предисловии к российскому изданию 1997 года Андрей