Мы зовём тебя править
Шрифт:
Приятель Эрин тоже не спал. Он перебирал в памяти все шпильки, которые загнал сегодня под шкуру упитанного кандидата в короли и был доволен собой. Не зря в свои сорок лет Эрин был главой рода, и не зря ему готовили место среди Старейших! Эрин очень хорошо разбирался в характерах и не видел большой разницы между поведением гномов и людей. Василий был слаб, размазня - одним словом, и принимать решение он мог бы вечно, так и не сделав выбора. Как король, он не нравился Эрину. Но не спорить же с Короной! Все слабые люди болезненно самолюбивы, и Эрин стал безжалостно топтаться по самолюбию Василия, делая возможным единственное решение - принять Корону. Да, иного выхода у Василия теперь нет.
Василий ворочался в кровати: беспокойные мысли не давали телу долго находиться в одном каком-нибудь положении, и старая кровать жалобно пищала и скрипела под весом неугомонных ста двадцати килограммов. Ныли, ох как ныли, нанесённые Эрином раны в безвольной душе Василия! Странное дело, но люди с мягким характером, о которых, походя, вытирают ноги все, кому не лень, иногда бывают способны на неудержимые бунты, происходящие из оскорблённого самолюбия и редкой твёрдости упрямства.
Упрямство часто восполняет недоразвитое мужество, и раз проявившись, уже не даёт никаким разумным доводам и соображениям ума изменить решение заупрямившегося человека. Столкнувшиеся с подобным упрямством люди в удивлении разводят руками, приговаривая: "Ну и тихоня! Ну и отмочил! Кто бы мог подумать? Это надо же, а?!"
Обидные слова Эрина пробудили у Василия годами копившийся гнев на собственное бессилие, на неумение выправить, вновь правильно организовать свою жизнь, а возможная подлость отказа от Короны переплавила этот гнев в упрямое решение совершить безумно-героический поступок и стать королём:
"Я им покажу, я им всем докажу! Я - сумею! Я - справлюсь!"
И, переполненный волевыми мыслями, будущий король вдруг пугался и вскакивал, и с трепетом заглядывал под кастрюлю, чтобы убедиться в неизменности выбора Короны, и, увидев зелёный лучик, по-прежнему безошибочно находящий середину его груди, облегчённо вздохнув, снова укладывался в кровать и продолжал в ней думать и ворочаться.
Тайком надевать Корону было стыдно - подвиги не совершают тайком. Да и слова, которые хотелось сказать при этом Василию, требовали присутствия свидетелей - для придания торжественности моменту коронации. И хотелось видеть лица недоверчивых соргонцев, их выражение, в тот момент, когда Хрустальная Корона оседлает беспутную голову Головина. Хорошо бы ещё добавить при этом: "Что, съели?" Но нельзя - опошлится всё значение совершенного подвига, и обратится он в фарс, в дешёвую комедию. А король не должен быть смешон в глазах своих подданных…
"А, так они станут моими подданными! Хотя, нет, Эрин - не раттанарец. Ему отплатить за грубость и неуважение мне не удается. А к магу у меня претензий нет. Надо же, и тут неудача: единственное, чем я могу отомстить гному - это не брать его с собой в Соргон. Сбежать тайком и оставить его здесь. Но Бальсар не даст. И гадко так поступать, не по-королевски как-то. К тому же с Переходом мне не ясно: я не догадался спросить, кто из них его откроет. Может, как раз Эрин? И это он не возьмёт меня в Соргон, а не я его? Впрочем, чего я прицепился к гному: простая, бесхитростная душа. Говорит, что думает. И горяч, конечно. Они, оба, как на иголках, пока я размышляю: там, в Соргоне, возможно, гибнут их друзья и родные. Наверное, каждая минута промедления - годом кажется. У Эрина нервы уже сдали. Ещё немного - и на меня кинется Бальсар со своими магическими штуками. Ещё превратит во что-нибудь. Дольше тянуть для здоровья опасно: или колдонут, или топором тюкнут. Утром коронуюсь, и будь что будет… "
На этой решительной мысли Василий неожиданно заснул.
Услышав, что будущий король угомонился: перестал ворочаться и подскакивать к столу, к накрытой кастрюлей Короне, соргонские дружбаны тоже позволили себе задремать.
Первым проснулся гном. Едва начало светать - он уже возился в сарае, отбирая свои сокровища и напихивая ими ранец. Жаль, что не посмотрел города, но возвращение в Соргон было важнее, а впечатлений и так достаточно. И вернётся он не с пустыми руками, будет, чем порадовать Старейших. Сомнений, что Василий наденет Корону сразу, как проснётся, не было никаких, и гном торопился, чтобы быть готовым вовремя шагнуть в Переход, ничего не забыв и не упустив из доступного знания.
Гора отобранного накануне хлама подверглась дотошному пересмотру с учётом свободного места в ранце. Сначала попала в ранец керосиновая лампа, правда, не вся. Постигший тайну резьбовых соединений, Эрин довольно быстро сумел отделить механизм подачи фитиля от корпуса и спрятал его.
Перебрав болты и шурупы, гном посмотрел на покрытые ржавчиной ладони. Немного подумал.
Остатки полотняной рубахи, потерявшей свои рукава ещё там, в Соргоне, при перевязке Бальсаровой раны, окончили свою жизнь в захламленном земном сарае, став горкой лоскутков в решительных пальцах соргонского прибалта.
Безобразный хлам, которому Эрин предназначил представлять земную цивилизацию перед строгими глазами Старейших гномьего племени, улёгся в ранец в виде матерчатых свёрточков разного размера и содержания. Заминка вышла только с замками чемодана: гном долго колебался, но, всё-таки, выломал оба, отбросив чемодан в сторону.
Ранец распух, беременный ржавым железом, и, прежде чем поднять его, Эрин тщательно осмотрел ремни и застёжки.
В доме гном не застал ничего неожиданного: Василий в полной готовности сидел за столом перед освобождённой от кастрюльного плена Короной и терпеливо ждал пробуждения мага. Хотя, если быть точным, готовность носила, скорее, духовный, чем материальный, характер: будущий король сидел в трусах и майке, ритмически постукивая по полу обутой в домашний тапок правой ногой.
– Что ты не разбудишь его?
– Эрин кивнул на сладко сопящего на печи Бальсара, - Досидишься, что всю смелость растеряешь!
Василий оторвал взгляд от хрустальной радуги на столе и встретился глазами с гномом. Эрин от неожиданности вздрогнул: водянистые, неопределённого, от возраста и безволия, цвета, глаза Василия приобрели холодный серый, даже какой-то стальной, оттенок. Не знавший никогда сомнений и страха гном нервно поёжился, натолкнувшись на этот неприятный взгляд.
Стараясь скрыть свою внезапную оробелость, Эрин продолжил тем же ехидным тоном:
– Так и пойдёшь в короли полуголым?
Василий опустил глаза на голые ноги в мохнатых тапках и густо покраснел.
Эрин отвернулся: прежде, чем серо-стальные глаза перестали сверлить дерзкого гнома, в них промелькнуло нечто такое, нет, не злоба, нет. И не ненависть. Эрин не сразу определил, что это было.
"Твёрдость! Это была твёрдость! Это была суть, глубинная суть Васильева характера. В этом рыхлом тюфяке скрыта, оказывается, такая сила и твёрдость, что… Нет, я не хотел бы стать у него на дороге! Впервые в жизни я встретил того, с кем не хотел бы ссориться ни за какие блага ни моего, ни этого мира…"
– Вы уже встали?
– с печи свесился заспанный маг, - Почему не будите?
Бальсар соскочил вниз и хрустко потянулся. Посмотрел на торопливо одевающегося Василия, открытую Корону и старательно стесняющегося гнома:
– Вы опять поругались, что ли?
– С чего нам ругаться?
– Эрин ненужно переставил ранец и потянулся к зачехлённому топору.
– Давайте, сначала поедим, - Василий снова подсел к столу, - С пустым желудком дела не делают.
Маг, спросонок, никак не мог ухватить смысла происходящего. Он послушно двинулся к столу и споткнулся о туго набитый ранец.