Мясо

– О! Какой аромат! М-м-м...
– высокий старик наклонился и втянул воздух аристократическим носом, трепеща бледными ноздрями, покрытыми мелкой сеткой сосудов. Он опустил тонкие, словно мятый пергамент, веки и мечтательно произнес: - Да, этот восхитительный запах не спутаешь ни с чем.

Старик деревянно выпрямился и еще немного постоял с закрытыми глазами. Потом вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и медленно открыл блеклые, как переваренный желток, глаза. Смотрел он строго, будто с портрета, в полутемной галерее знатных предков. Там, за его спиной, в этой полутьме толпились бесчисленные рыцари в потускневших латах, по-прежнему верные своему сюзерену, отважные флибустьеры и полные достоинства мерканты.

Он пощупал товар своими тонкими, словно лапы паука, пальцами. Потом отнял руку, сложил её щепотью и потер липкие пальцы друг о друга. Скривив синие губы в саркастической гримасе, он с праведной горечью в голосе изрек: - Когда козлы, жующие капусту, управляют стаей волков, хорошего не жди. Хищник должен повелевать, а овца - трепетать и покорно ждать своей участи, - он поднял корявый указующий перст к небу. Небеса трепетали и покорно ждали своей участи.

– Э, дядя, ну вы берёте что-то или что?
– пушер, молодой парень, на мощном бензиновом скутере, не чета электрическим, на которых катается полиция, совершенно не трепетал и, судя по всему, покорно ожидать своей участи не собирался.

– Дядя? Не думал, что кто-то из моих родственников остался в живых, - старик осклабился, обнажив идеально ровный забор имплантов.
– Еще раз назовешь меня дядей, я из тебя тётю сделаю, - с замогильной вежливостью сообщил он пушеру.

– Да не, я это...
– пушер, не выдержав взгляда старика, опустил глаза.
– Мне ж ещё на другие точки надо, - оправдываясь, ответил он.

– Подождут, - уверил его старик. Потом с нажимом спросил: - Так, что тут у тебя? Собачатина первого сорта?

– Почему собачатина?
– удивился пушер.
– Свинина.

– Это - свинина?
– старик театральным жестом ткнул куда-то внутрь портативного холодильника на багажнике скутера.
– Это ты называешь свининой? Боже мой!
– он воздел руки.
– Куда катится этот мир! Они уже не помнят, как должна выглядеть приличная свиная вырезка. Ты мне скажи, - он с прищуром посмотрел на пушера, - эта свинья что, сидела на диете? Или, может, она участвовала в бегах на ипподроме?

– Я не знаю, - тоскливо глядя куда-то в сторону, ответил пушер, - я только развожу товар.

– Подумать только, он развозит товар! Ты толкаешь честным людям не понятно что. Уж лучше давиться соевым мясом, - если его вобще можно назвать мясом, - оно и то, выглядит достоверней, чем твоя свинина. Посмотри на эту свою свинину, - не унимался старик, - посмотри на неё. Сало в ней где? В ней должны быть прожилки сала. А это что? Где сало, я тебя спрашиваю? Это какая-то бойцовая порода. Не свинья, а бодибилдер какой-то! Ни грамма жира!

Пушер молча терпел и тоскливо озирался вокруг. Стояли они в неприметном закоулке между глухой северной стеной 19 башни и скалистым уступом, поросшим сосной. В кронах блестело солнце и тихо шумел легкий бриз. Подталкиеваемый ветром, словно тот был в нерешительности, с еле слышным сербущим звуком с аллеи заполз скукоженный, битый ржавчиной лист каштана. С ветки на ветку прыгала яркая пичуга и насвистывала свой веселенький незатейливый мотивчик. Зяблик, наверное. Впрочем, пушер в живности особо не разбирался. Он и в мясе то, не особо разбирался, по словам старика, который продолжал чехвостить в хвост и в гриву его товар.

Так происходило каждый раз, когда пушер приезжал к старику. Ему приходилось снова и снова выслушивать один и тот-же монолог и он терпеливо ждал. Он видел, что глаза старика уже оживил нездоровый блеск. Его острый кадык, как поршень, перекатывался вверх-вниз на плохо выбритой шее, когда старик сглатывал слюну. Он нервно кусал то нижнюю, то верхнюю губу, и беспрестанно их облизывал. Взгляд его был прикован к вожделенным кускам мяса и он говорил и говорил, не отрывая от них взгляда.

– Ты молодой, не помнишь, как мы до этого докатились. А я тебе расскажу. Вначале эти козлы, "зелёные" то бишь, начали защищать всякую дичь лесную. Мол, вымирают, разнообразие видов, и всё такое. Запретили на них охотиться, значит. Ну, ладно. Мне то что? Я не бог весть какой охотник, хотя парочку этих козлов зелёных с удовольствием бы подстрелил. Ну, ладно, нельзя, так нельзя. Потом они принялись защищать рыбу: китов там всяких, дельфинов и прочую селёдку. Дескать, они чувствуют боль, как и человек. Ты то, овца зеленая, откуда знаешь? Ты ж овца, а не селедка! Испокон век люди ловили рыбу и никому ничего не болело. А тут - на тебе! Вдруг заболело. Я тебе так скажу: больно этим китам или не больно, - её, эту рыбу, сколько не лови, а её всё больше и больше становится. Ибо, как всякая тварь, плодится она без всякого удержу. Эдак в океане и места свободного не останется. Плюнуть некуда будет. Всё в этой рыбе будет.

Старика отвлёк шум: две белки в соснах затеяли догонялки. Вначале они прыгали с ветки на ветку, а потом, оплетя двойной рыжей спиралью ствол, спустились вниз. Они подбежали к людям и застыли на задних лапках, как два столбика, ожидая, что люди дадут что-нибудь вкусненькое. Люди попались какие-то странные: они не улыбались и не садились на корточки, протягивая еду на раскрытых ладонях.

– А ну, брысь отсюда!
– топнул ногой старик. Белки не испугались, послушали немного, глядя на него то одним, то другим глазом-бусинкой, а потом попрыгали по своим беличьим делам.

– Вот, к примеру, когда крысы повывелись, - продолжил старик, - никто по ним особо не горевал. А когда белок почти не стало - давай голосить да защищать их. Заодно и шубы натуральные под шум волны запретили. А ведь, если так рассудить, чем белка отличается от крысы? Прицепи крысе уши с кисточками да хвост пушистый - вот тебе и белка.

И вот так - во всём. Вечно эти овцы зеленые кого-то от чего спасают и снова что-то запрещают. Я уже и курить бросил. Разве это жизнь? Если ты куришь - там курить нельзя, здесь курить нельзя, тут - тоже нельзя. Мол, пассивное курение, люди вынуждены дышать моим дымом и всё такое. А я тут при чём? Пусть не дышат рядом со мной! Я что, не человек, получается!? Отвели курильщикам самые загаженные места: рядом с помойкой или мусорными баками. Курите на здоровье. Словно мы прокаженные какие-то! Спасибо вам за это большое, - старик плюнул себе под ноги.
– Ладно, бросил я это дело, чтоб, значит, не чувствовать себя изгоем, а тут как-раз всё и началось. Икру черную есть нельзя, фуагру - нельзя, мол, гусей насильно кормят, чтоб печень росла. Х-м, меня бы кто насильно кормил! Дальше - больше: испанцам корриду запретили! Хе-хе: овцам стало жалко быков. Китайцам - рыбу живьем жарить. Потом кто-то вычислил, что, мол голод на Земле оттого, что всё зерно коровы съедают. Мало того, что они зерно всё съели, так, выяснилось вдруг, что они при этом, пардон, пердят и от этого глобальное потепление приключилось. Тут еще, как нельзя кстати, выяснилось, что организм человека, видите ли, сам умеет вырабатывать все необходимые белки и мясо есть для этого не надо. Еще индусов в пример привели. Мол, те всю жизнь мяса не едят, и ничего - живые себе. Тоже мне, теоретики. Сравнили: меня - с индусами, - старик презрительно фыркнул.
– Индусы пусть себе едят, что хотят, а нормальному человеку для здоровья нужен белок! А белок - это мясо. И нечего здесь особо рассуждать.

– М-да, - старик умолк и посмотрел вдаль, на город. Он, этот город, не издавал ни звука, словно немое кино. Старик слыхал про такое, - хе-хе, услышать немое, та еще задачка, - это когда на экране всё движется, а звука нет. Там, куда смотрел старик, беззвучно плыли облака, сверкали заснеженные вершины и белые ветряки безмолвно молотили голубое небо. Изредка с тихим шелестом шин, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить снующую наперерез живность, проезжали электромобили. Еще реже проходили прохожие. На узкой полоске травы между тротуаром и дорогой задумчиво паслась поджарая корова. Рядом совался взад-вперед робот-уборщик, норовя улучшить момент и убрать навоз у неё из под ног. Звук её копыт изредка прерывал тишину. Ветер бросил играться листом каштана у ног старикка и принялся лениво сдувать длинные плети плюща, свисающие с панели солнечной батареи на верхушке фонарного столба, который зарос плющом до полной неузнаваемости и, словно гигантский диплодок, тянул свою длинную шею в небо. Поодаль, на широком травяном просторе, тянущемся до кромки далёкого леса, застыла в истерике газонокосилка. Она терпеливо ждала, пока выводок розовощеких свиней всласть, безнадежно испортив дёрн, наколупается в земле.

Когда пешеходы, вежливо сходя с тротуара на дорогу, обходили буренку, та поднимала голову и долго, как и старик, смотрела вдаль - на семнадцатую и восемнадцатую башни, на тонкую нитку скоростной магистрали над лесом и на что-то еще, одной ей ведомое. Земля превратилась в один большой дом отдыха. Природа отдыхала от людей, а люди отдыхали от трудов, ибо трудиться им, чтобы заработать на честный кусок хлеба, теперь было не нужно.

– И вот скажи мне, - продолжил старик, - как мне жить без мяса? Ведь я с детства воспитан на маминых котлетках. Я помню, - старик прикрыл глаза, - она разрезала красное мясо на небольшие куски так, чтобы они помещались в мясорубку, потом - белое сало и разрешала мне, еще маленькому, помогать ей. Я залазил на табуретку, ложил в раструб то сало, то мясо, крутил ручку мясорубки и завороженно наблюдал, как из дырочек выползают длинные, как спагетти, розово-белые трубочки фарша. Потом шел черед лука и размоченного хлеба. Мама всё это смешивала, делила на порции, обваливала их муке и потом жарила на большой черной сковороде. Она всегда разрешала мне прямо с тарелки хватать первую, еще горячую котлету и весело смеялась, глядя, как я, обжигая пальцы, изо всех сил дул на неё, чтобы она по-быстрей остыла. М-да... Неужели я не могу один раз в году, на свой день рождения, позволить себе кусочек настоящего жареного мяса?

Пушер, уже порядком замученный длинной речью старика, лишь неопределенно пожал плечами, стараясь не встречаться со взглядом его блеклых глаз цвета переваренного желтка.

– Мне вот этот, - он указал на самый маленький, весом чуть более 100 граммов, кусочек.

– Три восемьсот, - равнодушно сообщил пушер.

– Когда-то это стоило три восемьдесят, - протянул старик и достал из кармана старый, видавший виды планшет.
– Какая формулировка платежа?
– спросил он, поколдовав над экраном.