Чтение онлайн

– Мы уберем паруса и дадим вам лечь в дрейф, – предложил Берт Райн.

Я покачал головой и поднял ружье.

– Для этого вам придется подняться наверх, а в первого из вас, кто попробует это сделать, я всажу вот это!

– В таком случае пусть к черту провалится судно, а нам наплевать, – решительно заявил висельник.

И как раз в этот момент сорвалась передняя брам-рея. К счастью, это случилось тогда, когда нос судна нырнул между двумя огромными валами. И после того, как состоялось это медленное, страшное, приведшее в смятение падение, огромный брус лежал поперек обломков обоих фальш-бортов и той части мостика, которая находилась между фок-мачтой и передней частью бака.

Берт Райн слышал треск, но не мог видеть всех повреждений. Он вызывающе глянул на меня наверх и презрительно усмехнулся:

– Что ж, вам угодно, чтобы еще что-нибудь свалилось сверху?

То, что произошло вслед за этим, было как нельзя более кстати. Левый брас, а вслед затем и правый брас сорвало порывом ветра. Свалился большой, самый нижний рей, и когда эта огромная штука резко закачалась во все стороны, Берт Райн и его приспешники, взглянув наверх, в страхе поприседали. Почти тотчас же была снесена собачка румпеля с бей-фута, на котором она ходила. Немедленно же топенанты и шкоты нижней марсели разделились, стеньга оторвалась и обрушилась на палубу, на люк номер третий, во время своего падения разрушив ту часть мостика, которая проходит под ним.

Все это было совершенно неожиданно для Берта Райна, как, впрочем, и для меня, но Чарльз Дэвис и мальтийский кокни прекрасно учли создавшееся положение.

– А ну-ка, отойдите в сторону! – сардонически воскликнул я. И все трое быстро отошли и отступили назад, испуганно выискивая следующую тяжелую рею, готовую свалиться на их головы.

Нижний марсель, с парусиной, совершенно изодранной свалившимся брам-реем, вырывался из болт-тросов и клочьями уносился на подветренную сторону, и с таким треском, что не возникало никаких сомнений в том, что его рея с минуты на минуту будет снесена.

Берт Райн, предводитель мятежников, хоть и не моряк, но, как человек, проведший несколько месяцев на море, к тому же, достаточно разумный и вполне сознательный, сразу оценил всю степень опасности, повернулся в мою сторону и посмотрел на меня.

– Я думаю, – сказал он, – что нам придется поставить реи! – капитулировал он.

– Лучше бы снять скайсели и бом-брамсели, – сказала мне на ухо Маргарет.

– Чем попусту время тратить, сняли бы вы сначала скайсели и бом-брамсели! – крикнул я вниз. – Да поживее!

Оба, Чарльз Дэвис и мальтийский кокни, с облегчением вздохнули, услышав мои слова, и после утвердительного кивка своего вожака бросились исполнять приказание.

Ни разу еще во все время нашего плавания команда не принималась за работу с таким оживлением, как сейчас. А для нашего спасения только это и требовалось. Складными ножами они отрезали остатки нижнего бизань-марселя.

Первое нарушение нашего договора случилось на нижнем грот-марселе. Они сделали было попытку убрать его. Унесенный бетин-рей и сорванный нижний бизань-марсель позволили мне свободно обозревать работы и так же свободно прицеливаться в мятежников. Как только маленькие пульки моей винтовки стали бить сквозь парусину и стукаться о сталь реи, матросы прекратили передачу вниз ревантов. Я знаком объяснил Берту Райну мои намерения. Тот, признав мою правоту, передал приказание снова поставить парус и укрепить рею.

– Какой нам смысл уходить в море? – спросил я Маргарет после того, как все снасти были приведены в порядок. – Ведь до тех пор, пока все заключается в голоде, все равно – триста пятьдесят или три тысячи пятьсот миль!

И вместо того, чтобы дальше уходить в открытое море, я положил «Эльсинору» с правого галса в дрейф, и легким ветром ее стало относить на юго-запад.

Но наши мятежники в ту же ночь добились своего. В темноте мы слышали, как наверху шла какая-то работа. Реи были спущены вниз, шкоты откинуты, паруса отпущены. Я попытался было сделать несколько выстрелов наугад, но в ответ донеслись лишь скрипы тросов в шкивах и тоже наугад пущенные револьверные выстрелы.

В общем создалось забавное положение. Мы, хозяева управления «Эльсинорой», – наверху, а команда, распорядительница двигательной силы, – внизу. Единственный парус, который находится всецело в нашем распоряжения, это бизань. Они же всецело владеют всеми парусами фок-и грот-мачты. В нашем распоряжении брасы бизань-мачты, а они управляют ее парусами. Вот почему мы с Маргарет никак не можем понять, почему они не пытаются в какую-нибудь темную ночь подняться наверх и отрезать брасы бизани от концов рей. Мы решили, что все это объясняется их ленью. Ведь если бы они отрезали брасы с кормы, им пришлось бы провести новые брасы на бак. В противном случае во время плавания при сильной качке бизань-мачта совершенно расснастилась бы.

При всем том в мятеже, который мы сейчас переживаем, есть что-то дикое и смешное. Подобного мятежа еще никогда не было на свете. Он нарушает все образцы и противоречит традициям. В старинных, классических мятежах бунтовщики, кинувшись в атаку, как тигры, давным-давно овладели бы кормой, перебили бы нас, или же сами были бы уничтожены. Вот почему я презрительно потешаюсь над нашими мятежниками и, подобно мистеру Пайку, рекомендую им обзавестись опытными кормилицами. Но Маргарет покачивает головой и утверждает, что человеческая натура все же остается человеческой натурой и что при одинаковых обстоятельствах эта натура всегда одинаково проявляет себя.

Словом, она напоминает мне о количестве смертей, уже имевших место, и утверждает, что рано или поздно, в одну темную ночь, когда положение из-за голода окончательно обострится, мы увидим наших негодяев, штурмующих корму.

И весь этот период времени производил бы впечатление какого-то мирного, забавного приключения, какой-то странички книги с романтическим сюжетом, если бы не это беспрестанное бдение, которое теперь лежало лишь на мне и Маргарет. Да, это было, как роман со счастливым концом. И, несомненно, это был роман! Вахта за вахтой, которую по очереди несут любящие друг друга мужчина и женщина. Каждая смена – любовный эпизод, оставляющий незабываемое впечатление. Никогда еще не было ничего более привлекательного: воркующие разговоры о ветре и погоде – совещание шепотом – поцелуи в ладонь руки во время команды, более смелые прикосновения в темноте…

О, верно, я часто с тех пор, как началось наше плавание, посылал к черту книги. И все же книги составляют основу моей прежней жизни! Я таков, каким меня создали десять тысяч поколений моего рода. Об этом и спорить не приходится. Тем не менее, моя полуночная философия выдержала испытание моей породы. Вероятно, на выбор моих книг оказали воздействие те десять поколений, которые создали меня. Я убил человека – Стива Робертса. Будь я белокурым разрушителем, не знающим азбуки, я сделал бы это без всяких колебаний. Как белокурый разрушитель, знающий азбуку плюс все то, что дала мне философия всех философов, я убил того же человека точно так же, без колебаний. Культура нисколько не обессилила меня. Я почти совершенно равнодушен. Это случилось во время моей повседневной работы, а люди моего рода всегда были и остались работниками, никогда не отказываясь от работы, какой бы она ни была – благородной ли авантюрой или же тяжелым уроком, требующим тупого прилежания.

Я никогда не позволил бы себе просить подвинуть назад стрелку циферблата времени или события. При тех же самых обстоятельствах, если бы была веская причина, я снова убил бы Стива Робертса. Я не совсем точен, когда говорю, что отношусь к этому событию совершенно равнодушно. Я взволнован. Я с трезвой надменностью и с гордостью почувствовал, что это нужно сделать. И я сделал то, что должен был сделать. И каждый человек, занимаясь повседневной работой, должен поступать точно таким же образом.