Черный крест на труди итальянца,Ни резьбы, ни узора, ни глянца, —Небогатым семейством хранимыйИ единственным сыном носимый…Молодой уроженец Неаполя!Что оставил в России ты на поле?Почему ты не мог быть счастливымНад родным знаменитым заливом?Я, убивший тебя под Моздоком,Так мечтал о вулкане далеком!Как я грезил на волжском привольеХоть разок прокатиться в гондоле!Но ведь я не пришел с пистолетомОтнимать итальянское лето,Но ведь пули мои не свистелиНад священной землей Рафаэля!Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,Где собой и друзьями гордился,Где былины о наших народахНикогда не звучат в переводах.Разве среднего Дона излучинаИностранным ученым изучена?Нашу землю — Россию, Расею —Разве ты распахал и засеял?Нет! Тебя привезли в эшелонеДля захвата далеких колоний,Чтобы крест из ларца из фамильногоВырастал до размеров могильного…Я не дам свою родину вывезтиЗа простор чужеземных морей!Я стреляю — и нет справедливостиСправедливее пули моей!Никогда ты здесь не жил в не был!..Но разбросано в снежных поляхИтальянское синее небо,Застекленное в мертвых глазах…1943
Н. А. Заболоцкий (1903–1958)
105. Цирк
Цирк сияет, словно щит,Цирк на пальцах верещит,Цирк на дудке завывает,Душу в душу ударяет!С нежным личиком испанкиИ цветами в волосахТут девочка, пресветлый ангел,Виясь, плясала вальс-казак.Она среди густого параСтоит, как белая гагара,То с гитарой у плечаРеет, ноги волоча.То вдруг присвистнет, одинокая,Совьется маленьким ужом,И вновь несется, нежно охая, —Прелестный образ и почти что нагишом!Но вот одежды беспокойствоВкруг тела складками легло.Хотя напрасно!Членов нежное устройствоНа всех впечатление произвело.Толпа встает. Все дышат, как сапожники,Во рту слюны навар кудрявый.Иные, даже самые безбожники,Полны таинственной отравой.Другие же, суя табак в пустую трубку,Облизываясь, мысленно целуют ту голубку,Которая пред ними пролетела.Пресветлая! Остаться не захотела!Вой всюду в зале тут стоит,Кромешным духом все полны.Но музыка опять гремит,И все опять удивлены.Лошадь белая выходит,Бледным личиком вертя,И на ней при всем народеСидит полновесное дитя.Вот, маша руками враз,Дитя, смеясь, сидит анфас,И вдруг, взмахнув ноги обмылком,Дитя сидит к коню затылком.А конь, как стражник, опустивВысокий лоб с большим пером,По кругу носится, спесив,Поставив ноги под углом.Тут опять всеобщее изумленье,И похвала, и одобренье,И, как зверок, кусает завистьТех, кто недавно улыбалисьИль равнодушными казались.Мальчишка, тихо хулиганя,Подружке на ухо шептал:«Какая тут сегодня баня!»И девку нежно обнимал.Она же, к этому привыкнув,Сидела тихая, не пикнув:Закон имея естества,Она желала сватовства.Но вот опять арена скачет,Ход представленья снова начат.Два тоненькие мужикаСтоят, сгибаясь, у шеста.Один, ладони поднимая,На воздух медленно ползет,То красный шарик выпускает,То вниз, нарядный, упадетИ товарищу на плечиТонкой ножкою встает.Потом они, смеясь опасно,Ползут наверх единогласноИ там, обнявшись наугад,На толстом воздухе стоят.Они дыханьем укрепляютДвойного тела равновесье,Но через миг опять летают,Себя по воздуху развеся.Тут опять, восторга полон,Зал трясется, как кликуша,И стучит ногами в пол он,Не щадя чужие уши.Один старик интеллигентныйСказал, другому говоря:«Этот праздник разноцветныйПосещаю я не зря.Здесь нахожу я греческие игры,Красоток розовые икры,Научных замечаю лошадей, —Это не цирк, а прямо чародей!»Другой, плешивый, как колено,Сказал, что это несомненно.На последний страшный номерВышла женщина-змея.Она усердно ползала в соломе,Ноги в кольца завия.Проползав несколько минут,Она совсем лишилась тела.Кругом служители бегут:— Где? Где?Красотка улетела!Тут пошел в народе ужас,Все свои хватают шапкиИ бросаются наружу,Имея девок полные охапки.«Воры! Воры!» — все кричали.Но воры были невидимки:Они в тот вечер угощалиСвоих друзей на Ситном рынке.Над ними небо было рытоВеселой руганью двойной,И жизнь трещала, как корыто,Летая книзу головой.1928
106. Все, что было в душе
Все, что было в душе, все как будто опять потерялось,И лежал я в траве, и печалью и скукой томим,И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.И тогда я открыл свою книгу в большом переплете,Где на первой странице растения виден чертеж.И черна и мертва, протянулась от книги к природеТо ли правда цветка, то ли в нем заключенная ложь.И цветок с удивленьем смотрел на свое отраженьеИ как будто пытался чужую премудрость понять.Трепетало в листах непривычное мысли движенье,То усилие воли, которое не передать.И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась,И запела печальная тварь славословье уму,И подобье цветка в старой книге моей шевельнулосьТак, что сердце мое шевельнулось навстречу ему.1936
107. Признание
Зацелована, околдована,С ветром в поле когда-то обвенчана,Вся ты словно в оковы закована,Драгоценная моя женщина!Не веселая, не печальная,Словно с темного неба сошедшая,Ты и песнь моя обручальная,И звезда моя сумасшедшая.Я склонюсь над твоими коленями,Обниму их с неистовой силою,И слезами и стихотвореньямиОбожгу тебя, горькую, милую.Отвори мне лицо полуночное,Дай войти в эти очи тяжелые,В эти черные брови восточные,В эти руки твои полуголые.Что прибавится — не убавится,Что не сбудется — позабудется…Отчего же ты плачешь, красавица?Или это мне только чудится?1957
108
Посредине панелиЯ заметил у ногВ лепестках акварелиПолумертвый цветок.Он лежал без движеньяВ белом сумраке дня,Как твое отраженьеНа душе у меня.1957
109. Это было давно
Это было давно.Исхудавший от голода, злой.Шел по кладбищу онИ уже выходил за ворота.Вдруг под свежим крестом,С невысокой могилы сыройЗаприметил егоИ окликнул невидимый кто-то.И седая крестьянкаВ заношенном старом платкеПоднялась от земли,Молчалива, печальна, сутула,И, творя поминанье,В морщинистой темной рукеДве лепешки емуИ яичко, крестясь, протянула.И как громом ударилоВ душу его, и тотчасСотни труб закричалиИ звезды посыпались с неба.И, смятенный и жалкий,В сиянье страдальческих глаз,Принял он подаянье,Поел поминального хлеба.Это было давно.И теперь он, известный поэт,Хоть не всеми любимый,И понятый также не всеми, —Как бы снова живетОбаянием прожитых летВ этой грустной своейИ возвышенно чистой поэме.И седая крестьянка,Как добрая старая мать,Обнимает его…И, бросая перо, в кабинетеВсе он бродит одинИ пытается сердцем понятьТо, что могут понятьТолько старые люди и дети.1957
Л. Н. Мартынов (1905–1980)
110. Вода
ВодаБлаговолилаЛиться! ОнаБлисталаСтоль чиста,Что — ни напиться,Ни умыться,И это было неспроста. ЕйНе хваталоИвы, талаИ горечи цветущих лоз. ЕйВодорослей не хваталоИ рыбы, жирной от стрекоз. ЕйНе хватало быть волнистой,Ей не хватало течь везде.Ей жизни не хватало —Чистой,ДистиллированнойВоде!1946
111. Хор
На Маяковского я вышелИ в зал Чайковского вошел.Там шел концерт… Я хор услышал.Все было очень хорошо.Все это было так прекрасно,Великолепно до того,Что обозначивалось ясноВсе внутреннее существоВсех этих девушек, поющихО мире будто бы другомИ будто бы не сознающих,Что делается кругом,И этих юношей, стоящихС гармониками в руках,Как будто бы не в настоящих,А в прошлых днях, в былых веках…Традиций сладостное бремя,Ты не отягощаешь нас!Мы рождены в былое время,Чтоб жить вот именно сейчас,И атмосферою исканийНаполнен каждый коридор…От сдержанных рукоплесканийЗаколебался мощный хор.Поплыли от рукоплесканийЗа сарафаном сарафан,Как будто были не из тканей,А — разноцветный целлофан.А там, у входа в зал концертный,Шагал вперед народ бессмертныйИ слышалось звучанье хора,Где счета нету голосам,И, кажется, за дирижераТам каждый был отчасти сам.1957
Б. П. Корнилов (1907–1938)
112. Соловьиха
У меня к тебе дела такого рода,что уйдет на разговоры вечер весь, —затвори свои тесовые воротаи плотней холстиной окна занавесь.Чтобы шли подруги мимо,парни мимои гадали бы и пели бы скорбя:— Что не вышла под окошко, Серафима?Серафима, больно скучно без тебя…Чтобы самый ни на есть раскучерявый,рвя по вороту рубахи алый шелк,по селу Ивано-Марьину с оравоймимо окон под гармонику прошел.Он всё тенором,всё тенором,со злобойзапевал — рука протянута к ножу:— Ты забудь меня, красавица,попробуй…Я тебе тогда такое покажу…Если любишь хоть всего наполовину,подожду тебя у крайнего окна,постелю тебе пиджак на луговинудовоенного и тонкого сукна.А земля дышала, грузная от жиру,и от омута Соминого левейсоловьи сидели молча по ранжиру,так что справа самый старый соловей.Перед ним вода — зеленая, живая,мимо заводей несется напролом —он качается на ветке, прикрываясоловьиху годовалую крылом.И трава грозой весеннею измята,дышит грузная и теплая земля,голубые ходят в омуте сомята,поларшинными усами шевеля.А пиявки, раки ползают по илу,много ужаса вода в себе таит —щука — младшая сестрица крокодилу —неживая возле берега стоит…Соловьиха в тишине большой и душной…Вдруг ударил золотистый вдалеке,видно, злой и молодой и непослушный,ей запел на соловьином языке:— По лесам,на пустыряхи на равнинахне найти тебе прекраснее дружка —принесу тебе яичек муравьиных,нащиплю в постель я пуху из брюшка.Мы постелем наше ложе над водою,где шиповники все в розанах стоят,мы помчимся над грозою, над бедоюи народим два десятка соловьят.Не тебе прожить, без радости старея,ты, залетная, ни разу не цвела,вылетай же, молодая, поскорееиз-под старого и жесткого крыла.И молчит она,всё в мире забывая, —я за песней, как за гибелью, слежу…Шаль накинута на плечи пуховая…— Ты куда же, Серафима?— Ухожу. —Кисти шали, словно перышки, расправя,влюблена она,красива,нехитра —улетела.Я держать ее невправе —просижу я возле дома до утра.Подожду, когда заря сверкнет по стеклам,золотая сгаснет песня соловья —пусть придет она домойс красивым,с теплым —меркнут глаз его татарских лезвия.От нее и от негопахнуло мятой,он прощаетсяу крайнего окна,и намок в росепиджак его измятыйдовоенного и тонкого сукна.1934
О. Ф. Берггольц (1910–1975)
113
…Третья зона, дачный полустанок,у перрона — тихая сосна.Дым, туман, струна звенит в тумане,невидимкою звенит струна.Здесь шумел когда-то детский лагерьна веселых ситцевых полях…Всю в ромашках, в пионерских флагах,как тебя любила я, земля!Это фронт сегодня. Сотня метровдо того, кто смерть готовит мне.Но сегодня — тихо. Даже ветранет совсем. Легко звучать струне.И звенит, звенит струна в тумане…Светлая, невидимая, пой!Как ты плачешь, радуешься, манишь,кто тебе поведал, что со мной?Мне сегодня радостно до боли,я сама не знаю — отчего.Дышит сердце небывалой волей,силою расцвета своего.Знаю, смерти нет: не подкрадется,не задушит медленно она, —просто жизнь сверкнет и оборвется,точно песней полная струна.…Как сегодня тихо здесь, на фронте.Вот среди развалин, над трубой,узкий месяц встал на горизонте,деревенский месяц молодой.И звенит, звенит струна в тумане,о великой радости моля…Всю в крови, в тяжелых, ржавых ранах,я люблю, люблю тебя, земля!1942
В. С. Шефнер (род. в 1915 г.)
114. Зеркало
Как бы ударом страшного таранаЗдесь половина дома снесена.И в облаках морозного туманаОбугленная высится стена.Еще обои порванные помнятО прежней жизни, мирной и простой,Но двери всех обрушившихся комнат,Раскрытые, висят над пустотой.И пусть я все забуду остальное —Мне не забыть, как, на ветру дрожа,Висит над бездной зеркало стенноеНа высоте шестого этажа.Оно каким-то чудом не разбилось.Убиты люди, стены сметены —Оно висит, судьбы слепая милость,Над пропастью печали и войны.Свидетель довоенного уюта,На сыростью изъеденной стенеТепло дыханья и улыбку чью-тоОно хранит в стеклянной глубине.Куда ж она, неведомая, деласьИ по дорогам странствует какимТа девушка, что в глубь его гляделасьИ косы заплетала перед ним?..Быть может, это зеркало видалоЕе последний миг, когда ееХаос обломков камня и металла,Обрушась вниз, швырнул в небытие.Теперь в него и день и ночь глядитсяЛицо ожесточенное войны.В нем орудийных выстрелов зарницыИ зарева тревожные видны.Его теперь ночная душит сырость,Слепят пожары дымом и огнем.Но все пройдет.И что бы ни случилось —Враг никогда не отразится в нем!Не зря в стекле тускнеющем и зыбкомТаится жизнь.Не зря висит оно:Еще цветам и радостным улыбкамНе раз в нем отразиться суждено!1942
115. Приземление
Земля, повернувшись к нам боком,Всплывает, как рыба со дна.В стекло герметических оконОна через тучи видна.Сквозь эту туманную млечностьВиднеется холм-бугорокИ воткнутая в бесконечностьРазвилка шоссейных дорог.Там башни скупых очертаний,Дворов и садов чертежи,Параллелепипеды зданий,Пакгаузы и гаражи.И что еще сердцу дорожеВсех этих дорог и камней!..Летать над землею мы можем,Но в небе скучаем о ней.1958