Мысли и изречения древних с указанием источника
Шрифт:
Мы ничего не ценим выше благодеянья, покуда его домогаемся, и ниже – когда получим.
«Письма к Луцилию», 81, 28 (141, с.165)
Нет ненависти пагубнее той, что рождена стыдом за неотплаченное благодеянье.
«Письма к Луцилию», 81, 32 (141, с.166)
Римский вождь (...), посылая солдат пробиться сквозь огромное вражеское войско и захватить некое место, сказал им: «Дойти туда, соратники, необходимо, а вернуться оттуда необходимости нет».
«Письма к Луцилию», 82, 22 (141, с.169)
Усталость – цель всяких упражнений.
«Письма к Луцилию», 83, 3 (141, с.170)
Луций Писон как однажды начал пить, так с тех пор и был пьян.
«Письма к Луцилию», 83, 14 (141, с.172)
Опьяненье – не что иное, как добровольное безумье. Продли это состояние на несколько дней – кто усомнится, что человек сошел с ума? Но и так безумье не меньше, а только короче.
«Письма к Луцилию», 83, 18 (141, с.172–173)
Велика ли слава – много в себя вмещать? Когда первенство почти что у тебя в руках, и спящие вповалку или блюющие сотрапезники не в силах поднимать с тобою кубки, когда из всего застолья на ногах стоишь ты один, когда ты всех одолел блистательной доблестью и никто не смог вместить больше вина, чем ты, – все равно тебя побеждает бочка.
«Письма к Луцилию», 83, 24 (141, с.173)
Напившись вином, он (Марк Антоний) жаждал крови. Мерзко было то, что он пьянел, когда творил все это, но еще мерзостнее то, что он творил все это пьяным.
«Письма к Луцилию», 83, 25 (141, с.173)
Так называемые наслаждения, едва перейдут меру, становятся муками.
«Письма к Луцилию», 83, 27 (141, с.174)
Тот, кому завидуют, завидует тоже.
«Письма к Луцилию», 84, 11 (141, с.175)
На чьей земле ты поселенец? Если все будет с тобою благополучно – у собственного наследника.
«Письма к Луцилию», 88, 12 (141, с.192)
Стремиться знать больше, чем требуется, – это тоже род невоздержности. (...) Заучив лишнее, (...) из-за этого неспособны выучить необходимое.
«Письма к Луцилию», 88, 36–37 (141, с.196)
(В нынешних) книгах исследуется, (...) кто истинная мать Энея, (...) чему больше предавался Анакреонт, похоти или пьянству, (...) была ли Сафо продажной распутницей, и прочие вещи, которые, знай мы их, следовало бы забыть.
«Письма к Луцилию», 88, 37 (141, с.196)
Достоверно (...) только то, что нет ничего достоверного.
«Письма к Луцилию», 88, 45 (141, с.197)
Все (...) познается легче, если (...) расчленено на части не слишком мелкие (...). У чрезмерной дробности тот же порок, что у нерасчлененности. Что измельчено в пыль, то лишено порядка.
«Письма к Луцилию», 89, 3 (141, с.197)
Вы (чревоугодники) несчастны, ибо (...) голод ваш больше вашей же утробы!
«Письма к Луцилию», 89, 22 (141, с.201)
Говори (...), чтобы (...) услышать и самому; пиши, чтобы самому читать, когда пишешь.
«Письма к Луцилию», 89, 23 (141, с.201)
Самый счастливый – тот, кому не нужно счастье, самый полновластный – тот, кто властвует собою.
«Письма к Луцилию», 90, 34 (141, с.207)
Природа не дает добродетели: достичь ее – это искусство. (...) (Древние) были невинны по неведенью; а это большая разница, не хочет человек грешить или не умеет.
«Письма к Луцилию», 90, 44, 46 (141, с.208)
Безопасного времени нет. В разгаре наслаждений зарождаются причины боли; в мирную пору начинается война.
«Письма к Луцилию», 91, 5 (141, с.209)
Судьба городов, как и судьба людей, вертится колесом.
«Письма к Луцилию», 91, 7 (141, с.210)
Беда не так велика, как гласят о ней слухи.
«Письма к Луцилию», 91, 9 (141, с.210)
Прах всех уравнивает: рождаемся мы неравными, умираем равными.
«Письма к Луцилию», 91, 16 (141, с.211)
Пока смерть подвластна нам, мы никому не подвластны.
«Письма к Луцилию», 91, 21 (141, с.212)
Наслажденье – это благо для скотов.
«Письма к Луцилию», 92, 6 (141, с.213)
Наполнять надо душу, а не мошну.
«Письма к Луцилию», 92, 31 (141, с.217)
Много ли радости прожить восемьдесят лет в праздности? (...) Прожил восемьдесят лет! Но дело-то в том, с какого дня считать его мертвым.
«Письма к Луцилию», 93, 3 (141, с.218)
По-твоему, счастливее тот, кого убивают в день (гладиаторских) игр на закате, а не в полдень? Или, ты думаешь, кто-нибудь так по-глупому жаден к жизни, что предпочтет быть зарезанным в раздевалке, а не на арене? Не с таким уж большим разрывом обгоняем мы друг друга; смерть никого не минует, убийца спешит вслед за убитым.
«Письма к Луцилию», 93, 12 (141, с.219)
Каждый в отдельности вмещает все пороки толпы, потому что толпа наделяет ими каждого.
«Письма к Луцилию», 94, 54 (141, с.227)
Несчастного Александра гнала и посылала в неведомые земли безумная страсть к опустошению. (...) Он идет дальше океана, дальше солнца. (...) Он не то что хочет идти, но не может стоять, как брошенные в пропасть тяжести, для которых конец паденья – на дне.
«Письма к Луцилию», 94, 62–63 (141, с.228)
Не думай, будто кто-нибудь стал счастливым через чужое несчастье.
«Письма к Луцилию», 94, 67 (141, с.229)
Само по себе одиночество не есть наставник невинности, и деревня не учит порядочности.
«Письма к Луцилию», 94, 69 (141, с.229)
Блаженствующие на взгляд черни дрожат и цепенеют на этой достойной зависти высоте и держатся о себе совсем иного мнения, чем другие. Ведь то, что прочим кажется высотою, для них есть обрыв.
«Письма к Луцилию», 94, 73 (141, с.230)
Мы часто про себя желаем одного, вслух – другого, и даже богам не говорим правды.
«Письма к Луцилию», 95, 2 (141, с.230)
Войны (...) – это прославляемое злодейство.
«Письма к Луцилию», 95, 30 (141, с.234)