Мысли и изречения древних с указанием источника
Шрифт:
Запрещенное частным лицам приказывается от лица государства. За одно и то же преступление платят головою, если оно совершено тайно, а если в солдатских плащах – получают хвалы.
«Письма к Луцилию», 95, 30–31 (141, с.234)
Человек – предмет для другого человека священный.
«Письма к Луцилию», 95, 33 (141, с.235)
Природа (...) родила нас братьями.
«Письма к Луцилию», 95, 52 (141, с.238)
(О Катоне Младшем): Сколько в нем силы духа, сколько уверенности среди общего трепета! (...) Он единственный, о чьей свободе речь не идет; вопрос не о том, быть ли Катону свободным, а о том, жить ли ему среди свободных.
«Письма к Луцилию», 95, 71 (141, с.240–241)
Богу я не повинуюсь, а соглашаюсь с ним и следую за ним не по необходимости, а от всей души.
«Письма к Луцилию», 96, 2 (141, с.241)
Злодеянья могут быть безнаказанны, но не безмятежны. (...) Первое и наибольшее наказанье за грех – в самом грехе.
«Письма к Луцилию», 97, 13–14 (141, с.244)
Никогда не считай счастливцем того, кто зависит от счастья!
«Письма к Луцилию», 98, 1 (141, с.244)
Кто страдает раньше, чем нужно, тот страдает больше, чем нужно.
«Письма к Луцилию», 98, 8 (141, с.245)
(Мудрец) считает одинаково постыдным бежать и от смерти, и от жизни.
«Письма к Луцилию», 98, 16 (141, с.246)
Мы ищем причин для страданья и хотим сетовать на судьбу даже неоправданно, когда она не дает нам повода к справедливым жалобам.
«Письма к Луцилию», 99, 3 (141, с.247)
Расстоянье между первым и последним днем (жизни) изменчиво и неведомо; если мерить его тяготами пути, оно велико даже у ребенка, если скоростью – коротко даже у старца.
«Письма к Луцилию», 99, 9 (141, с.248)
Люди стонут более внятно, когда их слышат.
«Письма к Луцилию», 99, 16 (141, с.249)
Человеку ничего не обещано наверняка, и фортуна не должна непременно довести его до старости, но вправе отпустить, где ей угодно.
«Письма к Луцилию», 99, 22 (141, с.250)
Пусть (...) память (об умерших) будет долгой, а скорбь – короткой.
«Письма к Луцилию», 99, 24 (141, с.250)
Более велик тот, кто отнимает у нас саму способность оценивать, чем тот, кто заслуживает высочайшей оценки.
«Письма к Луцилию», 100, 4 (141, с.252)
Не будем ничего откладывать, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью.
«Письма к Луцилию», 101, 7 (141, с.254)
Природа обыскивает нас при выходе, как при входе. Нельзя вынести больше, чем принес.
«Письма к Луцилию», 102, 25 (141, с.259)
Зверей заставляет нападать или голод, или страх, а человеку погубить человека приятно.
«Письма к Луцилию», 103, 2 (141, с.260)
Привыкшая к слепому страху душа неспособна заботиться о собственном спасенье: она не избегает, а убегает, а опасности легче ударить нас сзади.
«Письма к Луцилию», 104, 10 (141, с.262)
Многое, что ночью представляется ужасным, день делает смехотворным.
«Письма к Луцилию», 104, 24 (141, с.264)
К ним (власть имущим) нужно приближаться, но не сближаться тесно, чтобы лекарство не обошлось нам дороже самой болезни.
«Письма к Луцилию», 105, 5 (141, с.267)
У всякого есть человек, которому доверяют столько же, сколько ему самому доверено. Пусть даже первый (...) довольствуется одним слушателем, – их получится целый город.
«Письма к Луцилию», 105, 6 (141, с.267)
Кто ждет наказанья, тот наказан, а кто заслужил его, тот ждет непременно.
«Письма к Луцилию», 105, 7 (141, с.267)
Дела за нами не гонятся – люди сами держатся за них и считают занятость признаком счастья.
«Письма к Луцилию», 106, 1 (141, с.267)
В чтении, как и во всем, мы страдаем неумеренностью; и учимся для школы, а не для жизни.
«Письма к Луцилию», 106, 12 (141, с.269)
Жизнь – вещь грубая. Ты вышел в долгий путь – значит, где-нибудь и поскользнешься, и получишь пинок, и упадешь, и устанешь, и воскликнешь «умереть бы!» – и, стало быть, солжешь.
«Письма к Луцилию», 107, 2 (141, с.269)
Равенство прав не в том, что все ими воспользуются, а в том, что они всем предоставлены.
«Письма к Луцилию», 107, 6 (141, с.269–270)
Ничтожен и лишен благородства тот, кто (...) хотел бы лучше исправить богов, чем себя.
«Письма к Луцилию», 107, 12 (141, с.270)
Целым овладевают по частям.
«Письма к Луцилию», 108, 2 (141, с.271)
Многие приходят слушать, а не учиться. (...) Некоторые приходят даже с письменными дощечками – затем, чтобы удержать не мысли, а слова, и потом произнести их без пользы для слушающих, как сами слушали без пользы для себя.
«Письма к Луцилию», 108, 6 (141, с.271)
Разве ты не видел, каким криком оглашается театр, едва скажут что-нибудь, с чем все мы согласны (...)? «Имеет все, кто хочет, сколько надобно». Слыша это, (...) те, кто всегда хочет больше, чем надобно, кричат от восторга и проклинают деньги.
«Письма к Луцилию», 108, 8–9, 12 (141, с.272)
Лучше всего пахнет тело, которое ничем не пахнет.
«Письма к Луцилию», 108, 16 (141, с.273)
Мера (...) ближе к воздержанию и, может быть, труднее воздержанья: ведь от чего-то легче отказаться совсем, чем сохранять умеренность.
«Письма к Луцилию», 108, 16 (141, с.273)
(О вегетарианстве): Человеку и бескровной пищи хватит; (...) (а) там, где резня служит удовольствию, жестокость переходит в привычку.
«Письма к Луцилию», 108, 18 (141, с.273)
То, что было философией, становится филологией.
«Письма к Луцилию», 108, 23 (141, с.274)
Сама старость есть неизлечимая болезнь.
«Письма к Луцилию», 108, 28 (141, с.275)
Из одного и того же каждый извлекает лишь нечто, соответствующее его занятиям. На одном и том же лугу бык ищет лишь траву, собака – зайца, аист – ящерицу.
«Письма к Луцилию», 108, 29 (141, с.275)
«Жизнь ему в тягость». – Не спорю, а кому она не в тягость? Люди и любят, и ненавидят свою жизнь.
«Письма к Луцилию», 112, 4 (141, с.283)
Речь – убранство души.
«Письма к Луцилию», 115, 2 (141, с.293)
С тех пор как они (деньги) в чести, ничему больше нет заслуженной чести: делаясь поочередно то продавцами, то товаром, мы спрашиваем не «какова вещь?», а «какова цена?».
«Письма к Луцилию», 115, 10 (141, с.294)
Всем кажется лучшим то, от чего отказались.
«Письма к Луцилию», 115, 17 (141, с.295)