Чтение онлайн

— Ты чего, старый песъ, лаешься? — сказалъ ему стоявшій впереди молоденькій, съ отчаянно удалымъ лицомъ парнишка, вроятно, попавшій сюда съ Хивы и прошедшій огонь и воду. — Дамъ вотъ въ зубы раза — замолчишь…

Старичокъ такъ весь и затрясся отъ злобы.

— А ну-ка, дай!… А ну-ка, дай!… дай! Ты думаешь, ты одинъ жрать-то хочешь?.. Анъ нтъ… здсь, братъ, не на Хив… здсь васъ взнуздаютъ…

— А, старый песъ, еще разговаривать! — крикнулъ парнишка и, какъ-то неожиданно ловко подставя ногу, толкнулъ его въ спину такъ, что тотъ полетлъ кубаремъ изъ «череды» прямо на ледъ. — Вотъ теб взнуздаютъ! ха-ха-ха, взнуздалъ! мало, еще дамъ!..

Старичокъ вскочилъ на ноги и, какъ-то пронзительно завизжавъ, точно собака, которой мальчишки зажали хвостъ, бросился было на то мсто, откуда его вытолкнули, но его туда уже не пустили…

— Куда, старый чортъ!… Ишь ты… впередъ отца въ петлю лзетъ… Осади назадъ!..

— Мой чередъ!… мой чередъ! — визжалъ старикъ, толкаясь, но видя, что встать ему на прежнее мсто не придется, что надъ нимъ вс только потшаются, онъ вдругъ пронзительно-отчаянно заплакалъ или, врне, завылъ и побжалъ, жалко скорчившись, утирая рукавомъ полушубка глаза, въ самый конецъ «череды»…

— Го, го, го!… ха, ха, ха!.. — неслось ему вслдъ…

Получивъ на крыльц «пайку» хлба и «воробья», я вслдъ за другими прошелъ въ столовую и, идя по порядку, попалъ за столъ…

На стол уже стояли и дымились чашки со щами — каждая на восемь человкъ — и лежали ложки, похожія скоре на деревенскія чумички. сть не начинали, дожидаясь, когда соберется полный комплектъ, т. е. когда будутъ заняты вс столы… Наконецъ, вс столы наполнились…

— На молитву! — закричалъ служащій.

Люди встали и пропли «Очи всхъ на Тя, Господи, уповаютъ». Не успли еще окончить послдняго слова, какъ ложки съ изумительной быстротой опустились въ чашки, захватывая тамъ мутную воду съ запахомъ капусты… Люди торопливо глотали, давились, чавкали съ такимъ азартомъ и жадностью, что если бы сытый человкъ посмотрлъ на это со стороны, то пришелъ бы въ ужасъ…

Въ одинъ мигъ чашки опорожнились!… Послали за прибавкой… Такъ же быстро уничтожили и прибавку… Немного погодя, подали гречневую кашу въ такомъ ограниченномъ количеств, что ея едва хватило бы пость до сыта двоимъ… Ее уничтожили въ одинъ мигъ такъ, что я едва усплъ зачерпнуть и проглотить одну ложку…

Едва успли, а нкоторые еще и не успли, дость кашу, какъ насъ всхъ «погнали» изъ-за столовъ вонъ, въ другія двери, чтобы очистить мсто «второму столу»…

Въ дверяхъ меня кто-то хлопнулъ по плечу.

Я оглянулся и увидлъ… дворянина. Лицо у него было веселое, улыбающееся… Глаза сіяли…

— Знаете что! — закричалъ онъ, оттаскивая меня въ уголъ сней, — а вдь фортуна-то хочетъ повернуть ко мн свое капризное личико…

— Какъ такъ?

— А такъ… очень просто… дло-то вотъ какое оказывается… Въ контор я разнюхалъ, что прогнали двухъ писарей… тутъ мн одинъ человчекъ сообщилъ… ну, я, конечно, не будь дуракъ, прямо туда… прямо, понимаете, къ самому начальнику… къ Зевсу!… Такъ и такъ, говорю… работать неспособенъ… это разъ, а во-вторыхъ — дворянинъ, привилегированное лицо — два; ну, и, конечно, обратите вниманіе и т. д., и т. д.

— Ну и что же?

— Веллъ приходить завтра заниматься… а, что? ловко вдь?!

— Слава Богу.

— Только жалованье, понимаете, б-ррры!..

— Сколько?

— А вы никому не скажете?

— Нтъ…

— Три копйки въ день! — воскликнулъ онъ, какъ трагическій актеръ. — А?.. хорошо!… Вы вникните: три копйки!..

— Ну что-жъ и то ладно… поживете, прибавятъ… Харчи готовые…

— Да вдь надо жить здсь три года, чтобы скопить на приличный костюмъ!… Харчи, вы говорите… Чортъ ихъ возьми съ ихними харчами: я не знаю, обдалъ я, напримръ, сейчасъ или нтъ? Впрочемъ, наврно писарей лучше кормятъ… Какъ вы думаете?..

— Не знаю.

— А что это за чортъ съ вами вчера рядомъ спалъ? Что онъ — бшеный, что-ли, или декадентъ какой? Лицо такое идіотское!..

— Богъ его знаетъ!

— Дуракъ, очевидно… Покурить не раздобылись?

— Гд-же?..

— Плохо!… Знаете что — я пойду въ контору, попрошу тамъ у кого-нибудь изъ писарей табачку въ счетъ будущихъ благъ…

Онъ ушелъ… Я вышелъ на крыльцо и, облокотившись на перила лстницы, сталъ глядть на «чередъ» идущихъ съ другого крыльца въ столовую обдать.

Два какихъ-то субъекта, одинъ пожилой, корявый, съ огромнымъ краснымъ носомъ и толстыми губами, другой — молодой, худой и длинный, съ наглыми на выкат глазами и съ какой-то странной, точно выщипанной бороденкой, ростущей не такъ, какъ у людей, а какъ-то чудно, какими-то рыжевато-бурыми клочьями тамъ и сямъ, — стояли на нижнихъ ступенькахъ лстницы и разговаривали… Говорилъ собственно одинъ молодой, а пожилой только поддакивалъ да смялся… Отъ нечего длать я сталъ слушать.

— Спрашиваетъ она у меня, — говорилъ молодой, продолжая раньше начатый разговоръ, котораго я не слыхалъ. — «Гд же вы живете?» — Возл рчки, возл мосту, — говорю ей, — сударыня-съ… «Какъ же такъ?» — Да такъ-съ… У меня домовъ, какъ у зайца ломовъ… «Ахъ, бдный, бдный!… тяжело вамъ, я думаю?» — Чтожъ длать, сударыня-съ, Господь терпть веллъ… «Ну, а чмъ же вы занимаетесь»? — Выхожу одинъ я на дорогу, сударыня-съ…

— Го, го! — заржалъ пожилой, — это ты ловко… ну?..

— Ну и того… тары бары, на дв пары… то се, пято десято… Вижу, барыня дура… Сударыня, говорю, явите Божескую милость, не дайте душ хресьянской замерзнуть, позвольте ночевать?.. А паспорта у меня, понимаешь, нтъ… Думаю: ну, какъ спроситъ? нтъ, не спросила… «Ночуйте, ночуйте, голубчикъ», говоритъ… И все, понимаешь, на «вы» со мной… Потха!..

— Го, го, го! — опять заржалъ пожилой, — вотъ такъ вы!… вы!… ахъ чтобъ тебя!.,

— Ладно… Положили меня въ людской… Вижу, народу нтъ никого… одинъ кучеръ, да и тотъ пьяный спитъ безъ заднихъ ногъ… Масляница: народъ, извстно, гуляетъ… Ладно… Ночью я, не будь дуракъ, снялъ съ себя одяніе свое стрлецкое, нарядился въ кучеровъ пиджакъ… валенки съ печки снялъ, полушубокъ… айда!… наше вамъ почтеніе!… Живо до города десять верстъ отмахалъ… у Сычихи ночевалъ… утромъ съ Володькой борзымъ все и пропили…

— Ловко!… ха, ха, ха! Вотъ, чай, барыня-то?.. «голубчикъ, голубчикъ… «вы»… вотъ те «вы»… Го, го, го!..

Когда вс отобдали, я опять вошелъ въ столовую и хотя съ трудомъ, но все-таки разыскалъ себ мстечко въ углу на кончик скамьи за однимъ изъ столовъ, твердо ршивъ не сходить съ него до вечера.

Облокотившись на столъ, я задумался, глядя на шумвшую, какъ пчелиный рой, толпу людей, и долго сидлъ такъ… Мн стало грустно и стыдно, — что я допустилъ себя до всего этого и не имю теперь возможности уйти… Сердце мучительно ныло, когда я мысленно переносился домой, въ кругъ своихъ близкихъ, родныхъ…

Голосъ слва, раздавшійся такъ рзко, что я вздрогнулъ, надъ самымъ моимъ ухомъ, вывелъ меня изъ задумчивости.

— Землячекъ, а, землячекъ, ты чего это носъ-то повсилъ?..

Я обернулся и увидалъ какое-то квадратное, обросшее рыжими волосами, улыбающееся лицо стараго мужика. Глаза у него какъ-то странно, точно онъ игралъ ими, то закатывались кверху подъ лобъ, оставляя одни только блки, то сурово спускались внизъ, при чемъ рыжія, необыкновенно густыя брови свирпо хмурились… Толстыя красныя губы улыбались и какъ-то смшно оттопыривались подъ самый носъ — маленькій и сизый, похожій на грецкій орхъ…