Чтение онлайн

Мы надли чистое блье, полосатые халаты, туфли, и я почувствовалъ себя другимъ человкомъ… Стало какъ-то легко, во всемъ чистомъ, и страшно длалось при взгляд на валявшуюся у порога скинутую одежду…

Посл насъ, пустивъ свжую воду, ползли въ ванну семинаристъ и плюгавенькій человчекъ… и убдился, что старикъ сказалъ правду: вся спина у него была въ чирьяхъ…

— Эхъ, порядки здшніе!.. — укоризненно сказалъ старикъ.

Третье мужское отдленіе представляло изъ себя большую, чистую, свтлую, но биткомъ набитую больными, палату… Койки стояли такъ же, какъ въ спальн № 15-й, по дв въ рядъ, сдвинутыя вмст… Кром того, койки стояли и по одиночк, тамъ, гд только было возможно поставить ихъ. Всхъ больныхъ, какъ я узналъ посл, было въ этой палат 75 человкъ.

Шумъ, крикъ, хохотъ стояли въ палат нисколько не тише, чмъ въ спальн… «Больные» играли въ карты, въ шашки, читали, курили, ходили, шлепая туфлями по полу, въ полосатыхъ халатахъ, надтыхъ у кого въ рукава, у кого въ накидку, по широкому проходу, изъ одного конца палаты въ другой…

Мн досталась койка въ углу у окна, около стны. Я слъ на нее, посмотрлъ на своего сосда, и… меня охватилъ ужасъ.

Рядомъ со мною лежали «живыя мощи» и глядли на меня какими-то блесоватыми, злобными, страшно ввалившимися глазами. Это былъ старикъ, лтъ 70-ти, худой, страшный, костлявый, косматый. Онъ лежалъ на спин, покрывшись одяломъ, поднявъ колнки, которыя какъ-то страшно, точно у мертвеца, обрисовывались подъ этимъ одяломъ… Одна рука у него была закинута подъ голову, другая лежала поверхъ одяла… Руки эти были тонки и худы, точно палки, обтянутыя кожей… изъ-подъ края подушки, подъ головой, выглядывали «пайки» чернаго и благо хлба…

Но самое страшное, что увидалъ я и отъ чего пришелъ въ ужасъ, это наскомыя, которыя ползали по лицу этого старика… кишмя кишли въ бород, въ волосахъ, на голов…

Я не могъ смотрть и отвернулся отъ него съ ужасомъ, отвращеніемъ и жалостью…

— Господи! какъ онъ еще живетъ, несчастный, — подумалъ я, — что же это такое?!.

— Что, землякъ, глядишь? — спросилъ у меня съ противоположной койки молодой парень, наблюдавшій за мной, — послалъ теб Богъ сосда… Вотъ лежитъ тутъ ни живой, ни мертвый… Не издыхаетъ да и все! А озорникъ какой страсть…

— Что-жъ его не уберутъ отсюда?

— Да куда-жъ его?.. Ждутъ, когда сдохнетъ. Допрежь онъ внизу лежалъ со слабыми… Не знаю, зачмъ сюда перевели… Должно, скоро капутъ ему… Да ты хлопочи на другую койку… Вотъ завтра пойдутъ на выписку, ты и хлопочи… Съ нимъ лежать-то грхъ одинъ… Озорникъ… матершинникъ… даромъ, что старый… Что, старый чортъ, глядишь? — обратился онъ къ нему, — про тебя говорю… У-у-у, песъ!..

Стало темно… Зажгли лампы… Одна изъ нихъ какъ разъ пришлась противъ моей койки… Немного погодя, няньки, — разбитныя и нахальныя, съ черезчуръ развязными манерами и такими же словечками (которымъ он научились, очевидно, на Хив), получающія здсь по три копйки въ день жалованья, — стали разносить ужинъ… Ужинъ этотъ состоялъ изъ какого-то мутнаго, прокисшаго и въ микроскопическомъ размр перловаго супа…

Поужинавъ, я хотлъ было устроиться и лечь спать, какъ вдругъ кто-то крикнулъ на всю палату:

— Новенькіе!… пожалуйте на живодерню!..Мушки ставить!… Кому мушки? подходи!..

Этимъ дломъ, т. е. прикладываніемъ мушекъ — или, какъ здсь выражались «живодёрствомъ» — занимался не фельдшеръ, а просто такой же «золоторотецъ» больной, какъ и вс. Онъ лежалъ въ больниц уже семь мсяцевъ, присмотрлся и привыкъ ко всмъ порядкамъ… Фельдшеръ, вроятно, ршилъ, что это дло не хитрое, и самому заниматься этимъ незачмъ…

Мы вс четверо подошли къ этому «живодеру», разставившему свою «аптеку» на табуретк посреди палаты… Толпа больныхъ окружила насъ… пошелъ смхъ и остроты…

— Ну, раздвайтесь! — сказалъ «живодеръ». — Я вотъ вамъ вляпаю… останетесь довольны!..

Онъ живо «вляпалъ» намъ всмъ по мушк и такъ крпко забинтовалъ грудь, что трудно было дышать…

— Ну, подходи теперь, кому вечёръ ставилъ? Снимать стану! — крикнулъ онъ.

Подошло шесть человкъ. Изъ любопытства я не пошелъ на свое мсто, а остался посмотрть, что будетъ.

— Ну, стаскивай рубашку-то! крикнулъ «живодеръ» на какого-то подслповатаго, съ желтымъ и бритымъ лицомъ, сильно-робвшаго человка. — Аль думаешь, — горнишная придетъ сымать то ее!..

Бритый человкъ, кряхтя и какъ-то корчась, скинулъ рубашку и бросилъ ее на полъ.

«Живодеръ» живо разбинтовалъ бинтъ.

— Ну, держись!..

Онъ сразу сдернулъ мушку… Бритый человкъ такъ и подскочилъ кверху…

— Важно наядрила… Мотри, какой мшокъ надрала! — послышались возгласы больныхъ. — Здорово!..

«Живодеръ» взялъ ножницы, простригъ ими пузырь, спустилъ воду и, взявъ пальцами съ уголка отвисшую кожу, началъ безъ церемоніи сдирать ее со всего нарисованнаго докторомъ квадрата… Больной корчился и крпко стиснулъ зубы, боясь закричать…

— Держися, небось!… Задаромъ здсь кашей не кормятъ!… Помнить будешь… ха, ха, ха… Петровъ, мажь тряпку саломъ, вмазывай ему!… Подходи другой!… Становись ты, долговолосый!..

Я не сталъ больше смотрть и пошелъ на свое мсто. Мой сосдъ-старикъ лежалъ, укрывшись одяломъ съ головой, и, должно быть, спалъ… Я поднялъ свое одяло, раздлся и тоже легъ спать…

Проснулся я отъ какого-то шороха… кто-то тащилъ, какъ мн показалось, съ меня одяло… Я открылъ глаза… и увидалъ, что старикъ сидитъ на своей койк и дергаетъ съ меня одяло. При этомъ онъ глядлъ на меня и улыбался своимъ ввалившимся ртомъ, въ которомъ на верхней челюсти необыкновенно страшно торчалъ одинъ желтый и длинный зубъ…

Было, очевидно, поздно, часа три утра, потому что вс больные спали… Лампа, хотя и убавленная, горла все-таки очень ярко, освщая во всей красот этого удивительнаго старика…

— Сумасшедшій! — подумалъ я, испугавшись и спросилъ:- Ты что?

Онъ, вмсто отвта, провелъ рукой по бород и бросилъ что-то на мою койку, глядя на меня своимъ блесоватымъ, но на этотъ разъ не злымъ, какъ мн показалось прежде, а какимъ-то «чуднымъ», такъ сказать, необъяснимымъ и загадочнымъ взглядомъ.

— Сумасшедшій, — опять подумалъ я и сказалъ: — Что же это ты длаешь?.. Зачмъ эту гадость кидаешь?..

— А! — какъ-то радостно заговорилъ онъ шепотомъ, — разозлился!… Ну, ругайся… ну, бей меня!..

Говоря это, онъ глядлъ мн въ глаза, и я невольно содрогнулся отъ этого взгляда: въ немъ было что-то страшное и невыразимо скорбное, что невольно заставляло содрогаться.

— Я вдь нарочно это! — опять заговорилъ онъ. — Я вотъ залаю еще… Я вдь не человкъ, а песъ, собака… паришвая собака… на которую помои льютъ…

Онъ пригнулся и, заглянувъ мн въ лицо, опять засмялся.

Я совершенно не нашелся что сказать и только глядлъ съ удивленіемъ на его искаженное лицо.

— А хочешь, — снова началъ онъ, — я тебя ударю! А! фу ты, чортъ!..