Чтение онлайн

— Ты что разинулъ ротъ-то? — вдругъ обратился онъ къ молодому парнишк,- ничего вдь, оселъ, не смыслишь… да и вс-то вы… Ну… тсс!..

Онъ подумалъ, помолчалъ, потеръ рукой лобъ, какъ бы припоминая, и началъ:

Онъ поднялъ об руки, точно «владыко», благословляющій народъ, и, подержавъ ихъ такъ нсколько времени, вдругъ опустилъ, точно бросилъ что, и заоралъ:

Оралъ онъ, махая руками и дико вращая глазищами… Странно и жалко было глядть на него.

— Вдь вы кто? — началъ онъ, помолчавъ:- вы вс, собственно говоря, свиньи, скоты… вамъ бы только нажраться. А я… я — жрецъ!… Вы счастливые скоты, потому что вы глупы, а у меня огонь божественный горитъ въ груди!… Я — артистъ. Я видалъ лучшую долю, я…

— «Природа, мать, — закричалъ онъ опять дикимъ голосомъ, — когда-бъ такихъ людей, — онъ ударилъ себя въ грудь, — ты иногда ни посылала міру, заглохла-бъ нива жизни»! Пошли вы прочь отъ меня! — закричалъ онъ рыдающимъ голосомъ, — безчувственныя дубины!. Умираю вдь я, дьяволы! Прочь!..

— Чудакъ! — сказалъ кто-то.

— Лается тоже, сволочь! — сказалъ другой.

— Арестанты вы, несчастные!… Сволочи! — оралъ, между тмъ, на всю камеру какимъ-то дикимъ, тоскливымъ голосомъ полоумный чтецъ стиховъ…

На другой день, часу въ одиннадцатомъ, посл обда (обдали мы рано), пришелъ въ нашу камеру какой-то чернобородый, при фартук, въ полушубк, обсыпанномъ мучной пылью, человкъ и сказалъ:

— Ну, кто на мельницу?.. Кто не пойдетъ ли?

Пять человкъ арестантовъ подошло къ нему.

— Мы пойдемъ! — сказали они.

— Ну, а еще кто? — спросилъ онъ и взглянулъ на меня. — Ты, длинный, не хошь ли, а?..

— А что длать? — спросилъ я.

— Увидишь!… муку молоть… покуришь за это, цыки попьешь…

— Можно! — сказалъ я, заинтересовавшись его предложеніемъ и радуясь, что хоть на время выберусь изъ этой клтки куда-то въ другое мсто и проведу безконечно долго тянувшееся время не праздно, а за работой.

— Сколько васъ? Шестеро… Ну, идемте.

Надзиратель отперъ дверь, и мы пошли за человкомъ въ полушубк по лстниц внизъ. Внизу, около запертой двери, стоялъ солдатъ и караулилъ человкъ двадцать арестантовъ, поджидавшихъ, какъ оказалось, того человка, который привелъ насъ.

— Вс, что ли? — спросилъ солдатъ отъ двери.

— Вс! — отвтилъ человкъ въ полушубк.

— Что-жъ мало?..

Человкъ въ полушубк засмялся и сказалъ:

— Небось, не кашу жрать!… Ну, становись по порядку! — крикнулъ онъ намъ, — одинъ за другимъ!..

Мы построились. Онъ прошелъ вдоль всей линіи, пересчиталъ насъ, дотрагиваясь до каждаго рукой, и посл этого веллъ отворять дверь.

Солдатъ загромыхалъ засовомъ, отперъ дверь и, ставъ на порог, крикнулъ:

— Маршъ по одному!..

Мы по одиночк начали выходить на дворъ.

Стоявшій у двери солдатъ хлопалъ каждаго изъ насъ по спин и громко считалъ: разъ, два, три…

Когда вс мы вышли на дворъ, человкъ въ полушубк снова наскоро пересчиталъ насъ и веллъ идти за собой. Пожимаясь отъ холода, плохо одтые, безъ шапокъ, мы тронулись за нимъ. Идти пришлось не далеко… Онъ подвелъ насъ къ какому-то зданію, похожему съ виду на сарай, въ который ставятъ въ богатыхъ барскихъ имніяхъ экипажи, и, введя туда, сейчасъ же наглухо заперъ дверь…

Въ сара было полутемно, сыро и пахло мукой. Прямо противъ двери, на противоположной сторон, стояла печка. Въ печк горли, потрескивая, дрова… Направо отъ двери стоялъ столъ, а на немъ жестяной чайникъ и нсколько штукъ блыхъ кружекъ… Налво была дверь, ведущая въ другое помщеніе, гд былъ устроенъ «приводъ» или «воротъ», посредствомъ котораго вертлся жерновъ. Мсто же, гд засыпались зерна и сбгала по желобку мука, было устроено въ первомъ отдленіи около двери.

Приведшій насъ человкъ выбралъ изъ насъ одного круглолицаго, румянаго парня, назначилъ его «засыпкой», а намъ сказалъ:

— Становись, братцы, за дло. Посмнно… Двнадцать человкъ на смну, по трое къ ваг… Часъ провертите — отдыхъ… курить… Другая смна встанетъ… Ну, маршъ.!.

Мы, двнадцать человкъ, по его приказанію вошли вь помщеніе, гд находился «приводъ», и запряглись въ лямки по трое, какъ онъ выразился, къ каждой «ваг».

— Ну, съ Богомъ!… Ходи веселй!..

Мы налегли на лямки и тронулись.

Затрещали шестеренки, заскрипли «ваги», затрясся полъ.

— Эй!… гопъ! но, но!… налягъ!… но, родные! — закричалъ на насъ, точно на лошадей, человкъ въ полушубк,- пошелъ!.. не бось!..

Сдлавъ три или четыре круга, я почувствовалъ, какъ у меня въ груди спирается дыханіе и трясутся ноги, — до того трудно и тяжело было вертть этотъ проклятый жерновъ!..

Меня, какъ человка высокаго роста, запрягли въ корень, а на пристяжку «поддужныя» съ обихъ сторонъ попались какіе-то истомленные, лтъ по 18-ти, парнишки. Об эти пристяжки, согнувшись, тяжело дыша и глядя въ землю, перли впередъ, а ихъ перло назадъ… Досадно и жалко было глядть на нихъ.

Впереди насъ, кряхтя и охая, тоже шла тройка. Въ корню, — здоровый и широкоплечій, бородатый мужикъ, а на пристяжк слва — рыжеволосый, съ распухшей щекой и подбитымъ глазомъ парень, а съ правой стороны — высокій татаринъ, одтый въ собственный костюмъ… Татаринъ этотъ, какъ оказалось, былъ человкъ веселаго нрава. Звали его Абдулка. Вертя жерновъ, онъ кричалъ что-то на своемъ непонятномъ для насъ язык, прыгалъ, скакалъ, держалъ голову на бокъ, какъ заправская пристяжная, ржалъ, подражая лошади, и вообще «чудилъ», потшая и развлекая насъ.

Но мн, да и вообще всмъ намъ, было не до смха. У всхъ, кажется, была одна и та же мысль: поскорй бы прошелъ часъ и дали бы отдохнуть.

— Ходы! Эй, ходы, ходы! — оралъ татаринъ. — Но-о-о, робатушка!… О-го-го!..

Вертясь кругомъ, мы подняли съ полу пыль, которая лзла въ ротъ и носъ… Скоро стало темнть. Мельникъ зажегъ лампочку и повсилъ ее на стн. При этомъ слабомъ, трепетномъ освщеніи, картина получилась какая-то фантастическая. Художникъ, который бы перенесъ на полотно эти срыя стны, полусвтъ, пыль, насъ, согнувшихся, налегающихъ на лямки, наши разнообразныя, злыя, жалкія, потныя лица, — могъ бы смло разсчитывать на успхъ…