Чтение онлайн

— Пан Иванов, пражский корреспондент ТАСС, — представил его Клоучек. — Пан Мартину, редактор.

Поздоровались. Все сели.

—; Прежде всего признаюсь, — начал разговор пан Клоучек, — что сегодняшняя встреча и ее важное содержание — не моя заслуга. Большую помощь в этом деле нам оказал пан Восмик. Он написал в Москву и нашел пана комиссара Окулова. Пан комиссар Окулов разыскал документ, который подтвердил правдивость ваших показаний в деле Горжеца. Сам розыск документа, однако, еще не говорил о том, что он будет представлен здешнему суду. Как известно, у нас, к сожалению, нет постоянных межгосударственных связей с Советской Россией. Однако пан Восмик так ловко объяснил смысл процесса против Горжеца, что пан Окулов взял на себя розыск документа и передачу его фотокопии в наши руки. Не сомневаюсь, что пан Окулов в данном случае руководствовался не только личной симпатией к своему другу, присутствующему здесь пану Мартину, но и учитывал политические аспекты этого дела. Нужно давать отпор фашизму везде, где мы с ним встречаемся. Пан Окулов дал указание изготовить две фотокопии документа и снабдил их печатями советских органов, подтверждающими их подлинность. Но это не все. Он приказал сделать и фотокопию подписи атамана Семенова, взятой, очевидно, из другого документа, чтобы было видно, что имя Горжеца вписал в документ, найденный в Чите, сам атаман. И не специалист с первого взгляда сразу определит, что вписанное имя и подпись сделаны одной и той же, атаманской, рукой. Потом пан Окулов нашел и путь, которым бы этот документ надежным и законным образом предстал перед нашим судом. Документ должен быть, как вам известно, получен легально. Поэтому он направил снимки в дирекцию ТАСС, а дирекция послала две копии документа и две копии автографа атамана своему представителю в Праге, присутствующему здесь пану Владимиру Иванову. Дело было сделано, я бы сказал, журналистским путем.

Это была поистине цицероновская речь. Пан Клоучек ни разу не запнулся и правильно произнес фамилию русского атамана. Он был счастлив.

Затем пан Клоучек открыл портфель, который лежал перед ним на столе, и, как фокусник, вытаскивающий из шляпы живого кролика, победно показал всем большой конверт. Он держал его за угол кончиками двух пальцев. Подытоживая свою речь, он сказал:

— Мы выиграли, господа!

Но Ян был равнодушен.

— Вы не радуетесь, пан обвиняемый? — спросил Клоучек разочарованно.

Ян не хотел испортить радость знаменитому адвокату:

— Вы сами сказали, пан Клоучек, что правда победит. Я верил, что все так и будет.

— Вы, пан Мартину, к счастью, не жили в девятнадцатом столетии. Вы родились за шесть лет до его конца. Если бы вы прожили в этом веке несколько дольше, как я, вы бы научились ничему не верить. Я благожелательно отношусь к вам, мои молодые друзья, к вашему оптимизму. Вы пустите меня, неверующего старца, в Москву, пан Иванов, чтобы я увидел и поверил, как апостол Фома?

Иванов улыбнулся:

— У вас в Праге есть один Томаш [18] , который видел, но не поверил, и с вами, вероятно, будет то же самое.

— Не удивляйтесь этому, он стар, и если годы жизни можно сравнить со ступенями, то человек всегда доходит до определенной степени, на которой останавливается, и выше идти уже не может.

— А как же Анатоль Франс, Шоу, Роллан? — спросил Иванов.

— Это литераторы, — ответил пап Клоучек. — Если бы я не любил литературу, то стал бы судьей, как мой дед Амброж, который первый из нашего рода поселился в этом доме. Но так как я ее все-таки люблю, то я стал защитником. Это романтическая профессия, патетическая и возвышенная, если мы действительно хотим защищать человека и его право. Поэтому, несмотря на то, что я принципиально ничему не верю, у меня есть сокровенная мечта — верить. Я поеду в Москву, если вы меня туда пустите.

Пан Клоучек и советский журналист разговорились, совсем забыв о том, зачем была организована эта встреча.

Они расстались, когда пробило пять часов, а в пять часов пан Клоучек уже в течение тридцати лет ежедневно ходил в Академическое кафе, но не на чашку горячего кофе, как другие, а на стакан чая, и только индийского.

Дела у Клоучека с этой минуты пошли безо всяких препятствий. Процесс с «Демократической газетой» закончился в верховном суде оправданием Арношта Лаубе. Суд в своем решении зафиксировал, что правда полностью восторжествовала. Судебный процесс по делу о лжесвидетельстве Яна Мартину не состоялся. По предъявлении документов прокурор заявил, что обвиняемый говорил на суде правду, и прекратил судебное дело.

Горжец, однако, остался на своем месте. Для его военных начальников бумага Яна Мартину с вписанным атаманом Семеновым именем генерала была неубедительным документом. По их мнению, слово «Горжец», вписанное в документ, могло означать и то, что атаман по тем или иным соображениям мог сознательно лгать, чтобы сбить внимание общественности с правильного пути.

Оба процесса — и законченный, и прекращенный — не повлекли за собой серьезных последствий. В ноябре пан Клоучек прислал Яну открытку: «Радуйтесь, что правда победила. Не печальтесь, что ложь не была побеждена. Мы должны довольствоваться и тем, что в нашем несовершенном мире есть по крайней мере совершенная юриспруденция».

Ян не слишком-то обрадовался, узнав о существовании совершенной юриспруденции в несовершенном мире. Как раз в тот вечер, когда он вернулся от Клоучека, где узнал, что фотокопия документа, который восстановит его гражданское и человеческое достоинство, находится в руках адвоката, его встретила мать со слезами на глазах. Из облака дыма раздался голос отца:

— Таня ушла и взяла с собой Еничека. Она оставила тебе письмо.

Ян открыл письмо и стал читать:

Сначала Ян совсем не удивился. Он взял письмо и, посвистывая, спрятал его в письменный стол.

К нему вошла мать:

— Ну что, сынок?

— Ничего. Таня на некоторое время уехала домой. Ее родителям тоже хочется посмотреть на дочь и внука.

— Она убежала от тебя! С нами простилась, а с тобой нет!

— Для этого есть свои причины.

— Какие?

— Мамочка, не будь любопытной! — Он снова засвистел.

— В нашу семью, где все было открытым и ясным, пробрались тайны! — Со слезами гнева на глазах она вышла из комнаты.

Ноябрьские вечера были ненастными. Ветер плакал и стонал в кронах деревьев. Ян не мог и не хотел слышать этот плач, доносившийся из сада. Он вышел на серую улицу. Пани Комаркова несла из трактира, расположенного неподалеку, бутылку пива. Увидев Яна, она остановилась:

— Добрый вечер, пан Мартину. Я слышала, что вы стали соломенным вдовцом. Жена уехала домой. Конечно, кто бы не был опечален?

— Это правда, — сказал Ян, кивнув.

Медленным шагом он направился к кладбищу. Так идут за гробом скорбящие по усопшему. Ветер раскачивал верхушки тополей. Со стороны Флоры к остановке подходил трамвай. Заскрипели тормоза. Водитель лихорадочно звонил.

«Она убежала от тебя», — отозвались в ушах слова матери, и эти слова будто пронзили его мозг.

Если она убежала, то убежала с кем-то, будут думать люди. А что ему до того, что будут думать люди? Таня написала, что любит его и вернется. В эти минуты она находится где-нибудь в Моравии, а может, подъезжает к Дрездену, если поехала через Берлин. Тани нет, Еничека нет. Они уехали от него…

Он остановился и посмотрел на верхушки тополей. Ветер жутко гудел в голых ветвях.

Ян убыстрил шаг и начал насвистывать себе под нос. Он поднимался вверх, к Флоре. Куда он идет? Никуда, потому что ему некуда идти.