Чтение онлайн

Диапазон архитектурного творчества Н.А. Львова необычайно широк: от правительственных сооружений — Кремлевский дворец в Москве и здание Кабинета в Петербурге — до хозяйственных построек в провинциальных усадьбах. Он признан одним из крупнейших мастеров усадебного строительства, “отцом” русского палладианства. Львов был избран Почетным членом Академии художеств (1786), хотя не получил специального архитектурного образования. О нем некоторые исследователи говорят как о дилетанте.

Дилетант, но какой! Он хорошо был знаком с европейской культурой, с лучшими образцами мировой архитектуры — блокноты его путешествий испещрены зарисовками памятников. Он самостоятельно, творчески изучал архитектурные трактаты Витрувия, Виньолы, Палладио, переосмысливая их, в чем-то не соглашаясь с ними, но приняв непременным критерием красоты сооружения “божественную гармонию”. Львов, не связанный жесткими требованиями академических архитектурных норм, мог позволить в своих творениях свободу архитектурных форм, но никогда не мог позволить погрешить в соразмерности, в гармонии своих творений.

Его зодческий дебют — проект собора Св. Иосифа в Могилеве. Предыстория его такова: Екатерина II пожелала увековечить память о дипломатической встрече с австрийским императором Иосифом II в Могилеве сооружением собора. Был объявлен конкурс. Ни один из представленных проектов не устроил заказчицу, тогда кн. Безбородко предложил рассмотреть проект Львова. “Мысль молодого художника, нигде не учившегося, восхитила государыню”, проект, выдержанный “в правилах лучшей греческой архитектуры”, был одобрен Екатериной II. [25] Молодой архитектор не цитирует, не слепо подражает античным образцам, а творчески переосмысливает их, адаптируя к условиям России. Так, исходя из идеи открытого купола Пантеона, неприемлемой в климатических условиях России, Львов первым из архитекторов разработал и применил в Могилевском соборе систему двойного купола: внешний купол — световой фонарь с двенадцатью круглыми окнами. В куполе В.Л. Боровиковским была написана “Небесная слава”, в простенках окон — двенадцать апостолов. Внутренний свод имеет в середине отверстие и двенадцать сквозных ниш, через которые видны хорошо освещенные росписи, в то время как источник света скрыт от глаз.

Иосифовский собор отразил систему новых художественных идей; растиражированный в гравюрах, он стал доступен многим провинциальным архитекторам, открыл новое направление в храмовом строительстве. [26]

Львов присутствовал в свите императрицы во время поездки ее в Могилев. Волнующее событие — освящение места закладки собора. Торжественную Литургию сопровождала Придворная певческая капелла под руководством М.Ф. Полторацкого. Император Иосиф II подарил Львову золотую с алмазами табакерку со своим вензелем. Императрицу можно назвать крестной матерью архитектурного творчества Львова, а “на зубок” она подарила ему перстень с бриллиантом.

Вскоре были утверждены к строительству проекты Невских ворот Петропавловской крепости и здания “Почтового стана” — главпочтамта.

В 1782 году Почтовый департамент был выделен из ведения Коллегии иностранных дел как “Главное почтовых дел правление”, во главе которого встал друг и покровитель Львова, граф А.А. Безбородко. Николай Александрович был переведен на службу главным чиновником этого правления.

В те годы поэты, художники, музыканты — цвет столичной культуры — собирались в доме Г.Р. Державина на Сенной площади. Чаще других там бывали Н.А. Львов, В.В. Капнист, А.В. Храповицкий, И.И. Хемницер, М.Н. Муравьев, А.Н. Оленин, Д.Г. Левицкий, В.Л. Боровиковский, Е.И. Фомин, П.Л. Вельяминов. Они составили так называемый “львовско-державинский кружок”, духовным, идейным вдохновителем которого, “гением вкуса” был признан Львов: “... люди, словесностью, разными художествами и даже мастерствами занимающиеся, часто прибегали к нему на совещание и часто приговор его превращали себе в закон”, — писал Державин. [27]

Через несколько лет “пристанищем художников всякого рода” стала квартира Львова, которую он получил в здании Почтового стана. Более десяти лет его семья жила в казенной квартире, где находили приют В.Л. Боровиковский, Муравьевы, И.А Крылов, тогда еще мальчик. Все львовское окружение так или иначе было причастно к музыке: мастерски играл на гуслях художник Боровиковский, виртуозно владел скрипкой Крылов, прекрасными исполнителями народных песен были Петр Вельяминов, Василий Капнист. Николай Александрович признавался:

Я сам по русскому покрою

Между приятелей порою

С заливцем иногда пою.

Львов сотрудничал с композиторами Е. Фоминым, Д. Бортнянским, Н. Яхонтовым, был знаком с итальянским композитором Джованни Паизиелло.

В 1783 г. была учреждена Российская академия.

К ее открытию Львов сочиняет “Пролог” — одноактное театрально-музыкальное представление, своего рода “балет с пением” в духе того времени. Среди имен первых 36 российских академиков словесности имя Н.А. Львова не случайно. Он “был одним из первоклассных мастеров своего времени, одним из тех, кто определил своим эстетическим мышлением ход развития поэзии целой эпохи”. [28] Через три года (1786 г.) его избрали почетным членом Академии художеств (как архитектора).

Левицкий пишет два официальных поясных портрета Львова (1785, 1789 гг.), вероятно, по заказу Академии. Искусствоведы находят портрет 1789 г. более содержательным. Общий приглушенный колорит. Львов в синем кафтане с белым жабо. В нем уже нет той восторженности, как в романтическом портрете 1773 г. Он отец семейства. Лицо спокойное. Грустные, несколько усталые глаза, глубоко затаенная печаль, напряженная духовная энергия...

Львов был причастен к известной работе Левицкого “Екатерина II — законодательница”, но по скромности не хотел этого афишировать. Левицкий писал: “Что же касается до мысли и расположения картины, оным обязан я одному любителю художеств, который имя просил меня не сказывать.” [29] От Державина узнаем, что картина Левицкого, “изобретенная статским советником Львовым”, [30] находится у Безбородко, который в 1783 году выступил в роли заказчика. Тематическая программа портрета аллегорична: императрица, венчанная лавровым венком, в храме Правосудия сжигает на жертвеннике красные маки, символ личного покоя, во благо подданных.

Книги законов лежат у ее ног, а орел “рачит о целостности оных”. Портрет имел большой успех, другие художники неоднократно писали с него копии.

После “обнародования тайны” Николай Александрович с женой жил в доме Безбородко, там 3 августа 1784 г. родился первенец — Леонид. В то время Николай Александрович уже занялся обустройством родового поместья Черенчицы под Торжком. Близ деревни, у края заболоченной низины, стоял деревянный отцовский дом, рядом — пруд и старый сад, а вокруг — овраги да холмы. Все эти “неудобия” явились основой для свободной, живописной планировки парка. Львов провел дренаж, осушил болото, вел строительство хозяйственного комплекса, пора было возводить господский дом. Наблюдать за строительством в Черенчицы приехала Мария Алексеевна с маленьким сыном Леонидом. Эта удивительная женщина органично соединяла в себе романтичность и мечтательность с независимым, решительным характером и была весьма хозяйственна. Известны два письма Львова к жене этого периода (от 4 и 18 апреля 1785 года), из Петербурга в Торжок, “Ее высокоблагородию милостивой государыне моей Марии Алексеевне Львовой”. [31] Письма эти — словно прерванный пространством разговор двух близких людей о семейных заботах и делах, волнующих обоих. Они свидетельствуют о деятельном участии Марии Алексеевны в управлении строительными работами: “Что делает столяр, и не надобно ли им клею?” — спрашивает Николай Александрович в письме от 4 апреля, и здесь же: “Кузнеца пришли мне, мой друг, на почте, когда изволишь”. На полях письма приписка: “Не терплюсь узнать твои мысли и понравилось ли тебе расположение?”. [32]

В следующем письме, от 18 апреля (накануне Пасхи) Николай Александрович пишет жене: “Праздник мой завтрашний потому только мне будет праздником, что полюбился тебе план нашего дома (это делает меня счастливым)”. Благодарит жену за “дранички”, сообщает, что клей пришлет со следующей почтой и “сто раз благодарствую, что мальчика заставила помогать штукатуру”. Несмотря на сверхзанятость, разлука с женой ему кажется очень долгой. “Прости, м[ой] д[руг], весьма без тебя жить скучно, пусто и совсем нехорошо”. [33]