Чтение онлайн

В Никольском Боровиковский пишет один из самых лиричных портретов Марии Алексеевны. Ее мечтательный взгляд и простота одеяний гармонируют с фоном сельского пейзажа и желтеющей нивой. Эта небольшая картина пронизана необыкновенным спокойствием теплого летнего дня.

В середине 1790-х годов Боровиковским написаны два портрета, в настоящее время находящиеся в Третьяковской галерее: “Лизынька и Дашенька” и “Портрет торжковской крестьянки Христиньи”. Первый — небольшой овальный портрет двух девушек, горничных Львовых, которые замечательно плясали и пели. [46] Несмотря на нарочито пасторальный характер изображения, через века художник донес ощущение молодости, света, чистоты. Портрет Христиньи, которая была кормилицей дочери Львовых Верочки, искусствоведы считают одной из лучших работ художника. Тонкая нежная живопись лица и костюма, где сливаются, мерцают голубовато-серые, изумрудно-зеленые, сиренево-розовые оттенки. И не ведал тогда художник судьбы портрета: Вера Николаевна портрет своей кормилицы хранила всю жизнь и подарила его в день именин, 22 июля 1869 г., дочери, художнице Марии, после смерти которой, в 1895 г., “Христинью” унаследовал внук Василий — так через век портрет оказался в руках другого русского художника — Василия Поленова.

На родину предков шестнадцатилетний художник приехал в 1860 году, может быть, с бабушкой Верой Николаевной, которой хотелось в последний раз поклониться праху родителей, побродить по парку. В усадьбе давно не было того блеска, что при родителях, племянник Леонид из Петербурга наезжал все реже. Не узнать было выросших лиственниц и лип. Парк зарос кустами бересклета, акации, шиповника.

Дом, который так мечтали достроить родители, ветшал, он так и остался недостроенным, как птица с одним крылом, стоял на пригорке, как бы пытаясь взлететь...

От дома дубовая аллея вела к храму-усыпальнице. Дубы, посаженные папенькой, поднялись и окрепли. Вспомнилось, как у Пушкина:

Стоит широко дуб над важными гробами,

Колеблясь и шумя.

Василий сделал рисунки дома и усыпальницы.

Храм-мавзолей архитектор поставил на искусственном холме. Рядом находится церковный пруд, вынутая при рытье его земля и послужила материалом для холма. Храм — ротонда римско-дорического ордера. С древнейших времен ротондальная форма храма считалась “совершеннейшей” — самая простая, прочная и вместительная. Шестнадцать колонн образуют галерею, поставленную на цокольный этаж, который сложен из крупных темных блоков колотого валуна.

Храм венчает купол с проемом, закрытым толстым граненым стеклом сиреневатого оттенка. Над ним на кольце крепятся три стержня, на которых установлен позолоченный шар с крестом, поэтому в храм попадает не дневной прямой солнечный свет, а рассеянный вечерний.

“Я всегда думал выстроить храм Солнцу, — писал Николай Александрович, —... чтоб в лучшую часть лета солнце садилось или сходило в дом свой покоиться...”. [47]

Оригинальна отделка интерьера. Живопись усиливает впечатление открытого свода: на желтом куполе — сетка кессонов, наполненная синим цветом, в ней белые розетки.

Львовский мавзолей представляет трехуровневое сооружение: в цокольном этаже находится теплый храм Св. Николая, под ним — усыпальница, над ним — летний храм Воскресения. Использование контрастных по цвету и фактуре материалов — гладкая светлая штукатурка стен с торжественной колоннадой и многоцветный дикий камень цоколя — передаёт диалектику жизни и смерти, воплощает торжество вечного возрождения. Благодаря гармоничному соотношению частей, благородству форм храм Воскресения в Никольском — одна из самых прекрасных ротонд русской архитектуры. Есть что-то неразгаданное в обаянии этого здания, какая-то глубокая тайна вдохновения.

К бессмертной гениев утехе

Храм вкуса заложил на веке

По северу Никольский Львов.

— писал Федор Львов.

К сожалению, Николай Александрович не успел завершить отделку храма. [48] Не успел он уделить больше времени жене и детям, а их у него было пятеро, [49] потому что вечно был в разъездах по службе: научные изыскания, заказы на строительство, издательская деятельность, школа землебитного строительства, которую он открыл в Никольском.

Рассудку вопреки и вечности в обиду,

А умницам на смех.

Построил, да его забвен не будет грех,

Из пыли пирамиду.

Львов остался верен себе — самоирония, лукавая насмешка над вечностью: пирамида — символ прочности, незыблемости — и пыль... А в письме к Державину — о том же, с другой интонацией: “...с утра до вечера учу мужиков из пыли строить палаты; а пыль и солнце — весьма дурные окулисты”. [50] У Николая Александровича болели глаза. Порой он не мог ни читать, ни писать, а столько новых идей и планов. Успеть бы...

Рубеж веков оказался для Николая Александровича трагичным. В 1799 году, после смерти его покровителя А.А. Безбородко, почт-директор граф Ф.В. Растопчин отдал распоряжение о выселении Львова из ведомственной квартиры в Почтовом стане, им же построенном. Николай Александрович 21 июня 1799 г. пишет Растопчину; “...приказано дворнику моему немедленно очистить квартиру ... В августе месяце буду я в Петербурге и немедленно переберусь; иначе буду я в необходимости свои и вверенные мне чужие вещи выкинуть на улицу”. [51] В то время Львов вел строительство казарм и хозяйственного комплекса для учеников второго землебитного училища (первое училище было открыто в Никольском) на Тюфелевой даче — близ Симонова монастыря под Москвой. Там же он строил завод по производству картона и первым в мире применил в бумажной промышленности машину с паровым двигателем.

Несчастья преследовали Львова: в конце лета на барках привезли в Петербург добытый под Боровичами уголь, который нигде не приняли, сказав, что выписали из Англии. Близилась зима. Опасаясь, чтобы барки с углем не проломило льдом, он решил выгрузить уголь на своей даче. Случился пожар на пивоварне, загорелся и уголь, несколько месяцев не находили способа потушить его. Львов пишет “На угольный пожар”:

...Послушай, мать сыра-земля,

Ты целый век ничком лежала,

Теперь стеной к звездам восстала,

Но кто тебя воздвигнул? — я!

Тогда же на Львова завели дело по поводу чрезмерных расходов на землебитные постройки. Завистникам и клеветникам он отвечал:

...Что, право, не боюся

И строгих и ревизских стай,

Пожалуй, лай!

Длительное нервное напряжение подорвало здоровье Николая Александровича: на десять месяцев он оказался прикованным к постели. Мария Алексеевна все время была при нем. Выздоровление шло медленно.

1 декабря 1800 г. она пишет Полторацким: “...прикажите разделить мое удовольствие так, как делили вы горести мои: больному моему, слава богу, милые мои, становится час от часу лучше, и он уже сам ходит”. [52]

В те тяжелые дни мучило его чувство вины, что в суете дел не отдал он последний сыновний долг своей матушке. Семь лет прошло, как похоронили Прасковью Федоровну, почти на четверть века пережила она мужа, Александра Петровича. В последней воле своей не захотела нарушить покой гробницы, которую воздвиг сын батюшке, и пожелала обрести покой на родительском кладбище — в селе Покровском Вышневолоцкого уезда. Волю ее исполнили. Николай Александрович все хотел поставить какой-то особенный надгробный памятник матушке, да, видимо, не удалось. Приказал спешно изготовить плиту из белого камня, на ней высекли: “Новгородского губернского прокурора А.П. Львова супруга Прасковья Федоровна скончалась августа 6 дня 1793 года на 69 году от рождения”, а на оборотной стороне плиты — сокровенное: “Любимой матери — любимый сын. 1800 года”.