Чтение онлайн

Морган впервые услышал, как он употребил это монаршее «мы».

— Вот потому я сейчас здесь.— Адам улыбался.— Вы же сами с этого начали.

Андерсон заговорил, сначала медленно, постукивая рукой по столу, потом его речь убыстрилась, хотя голос оставался тихим.

— И я повторяю сейчас. Послушайте, я ведь не восторженный оптимист в розовых очках и знаю, в каком мире мы живем; мне достаточно вспомнить отца, и любая иллюзия исчезает бесследно. Но всякий раз, когда я бываю в таких местах, как сегодня, всякий раз, когда я вижу детей, доведенных до такого состояния, всякий раз, когда я вижу, как жадные подлецы, вроде Мичема, или мошенники, вроде Тобина, наживаются на человеческой нужде и беззащитности… послушайте, Адам, у меня все внутри переворачивается, мне стыдно, что я человек. И в глазах у меня темнеет от бешенства — ведь что бы вы ни говорили, а я знаю, что мир вовсе не обязательно должен быть таким. И во мне просыпается Старый Зубр, а он в ярости мог все вверх дном перевернуть и свернуть шею кому угодно. Может, нам это не удастся, но одно я обещаю твердо: они нас заметят, они почувствуют, Адам, что мы тут.

— Надолго ли? — сказал Адам.— Завтра вечером я передам вам все материалы на Тобина.

Он кивнул Моргану и, погладив Андерсона по плечу, пошел к двери. На более дружеский жест человек с закалкой Адама Локлира вообще вряд ли был способен. Позже Морган решил, что этим, возможно, исчерпывалось не все, возможно, Адам почувствовал то, что уже надвигалось, а возможно, он знал, что семена гибели почему-то всегда зреют в плодах торжества.

Адам весьма скептически оценивал человеческие возможности. Морган это знал. Адам, по собственным его словам, жил в вечном страхе перед той минутой, перед теми обстоятельствами, которые его доконают, и безоговорочно верил в их неизбежность. Но еще больше он страшился не заметить, как это произойдет. Быть может, в тот вечер Адам, веря в искренность заверений Андерсона, уже предвидел, что падение его будет тем тяжелее. И быть может, погладил он Ханта по плечу не в знак дружеской привязанности, а в знак сочувствия, солидарности.

Адам ушел, но Андерсон и Морган продолжали сидеть за столиком, негромко переговариваясь. Пьяны они не были, но все еще не пришли в себя от впечатлений дня. Андерсон отказался от виски, и Морган заказал еще порцию только для себя.

— Пожалуй, не стоит больше пить. Попозже сюда доставят материал, который мне нужно будет изучить до завтрашнего утра. Послушайте, среди ребятишек, которые ходили за нами по лагерю, сколько было белых, а сколько черных?

— Не заметил.

— Я тоже. А ведь это любопытно, учитывая, что мы южане. Нищета стирает даже разницу в цвете кожи.

— Скажите, друг мой, вам не пришло в голову, что большинство сезонников на Атлантическом побережье все-таки черные, а фермеры — все белые?

— Ну и что?

— Право же, может, не так уж плохо, что до новых сенаторских выборов в нашем штате еще целых пять лет.

— Ну, об этом я пока могу не беспокоиться.

— С другой стороны,— Морган смотрел на Андерсона через край бокала,— человеку с южным акцентом в Белый дом попасть, пожалуй, можно, только если не тащить с собой на Север расовую проблему.

Андерсон засмеялся, не спуская глаз с Моргана.

— Это вы слишком, Рич, я ведь всего-навсего первоклашка.

— Ну, если вы опрокинете Хинмена, как задумали, на том месте, которое было приготовлено для очередного президента Соединенных Штатов, образуется порядочная дыра.

— Тем лучше, коль скоро речь идет о Хинмене. Но вряд ли в эту дыру сунут того, кто его опрокинул.

— Да, друзей в партии вы себе этим не завоюете, зато какие будут заголовки! Сколько часов в телевизионных программах это вам принесет! И сколько людей проникнется убеждением, что вы разъезжаете на белом коне, сокрушая зло. А в данную минуту, кроме Хинмена, ведь никого подходящего нет. Он всех вытеснил.

— Вы просто спятили. Вам прекрасно известно, что…

— Если вашу кандидатуру выдвинут, вы откажетесь?

— А, идите вы к черту!

Андерсон улыбался радостно и чуть-чуть смущенно.

Тут Морган понял, что повторяет Андерсону его собственные мысли.

— И позвольте дать вам совет: в следующий раз, когда вы отправитесь в такое зловонное местечко, захватите с собой фоторепортера.

— Я уже думал об этом. Но только для подтверждения. А! Вот и она.

Андерсон помахал рукой.

Между столиков торопливо шла высокая стройная девушка с толстой папкой в руках. Она улыбалась, и Морган ее узнал.

— Как раз вовремя,— сказал Хант. Оба встали, и Морган пододвинул стул от другого столика.— Познакомьтесь: Элис Роджерс… Рич Морган.

— По-моему, мы уже встречались, верно?

Элис села и закинула ногу за ногу.

— До последнего времени я работала у Берта Фуллера. Может быть, мы там виделись?

— Вероятно. Берта я давно знаю.

— Нет, вы поглядите на эту пачку!

Андерсон покачал головой в притворном отчаянии.

— Гляжу,— сказал Морган.— И меня сильно тянет напиться, а поэтому я уж лучше пойду.

Андерсон посмотрел на Моргана с ехидной усмешкой.

— А не заказать ли нам еще по маленькой на прощанье?

— Нет, спасибо, с меня довольно. А вам пора браться за работу.

Морган похлопал по папке.

— Спокойной ночи, мистер Морган.

Элис Роджерс держалась с такой независимостью, словно думала, что Морган и правда поверил, будто она приехала сюда из Вашингтона просто как курьер. Выходя из ресторана, Морган вдруг позавидовал Ханту, потом рассердился на него за политическое лихачество, потом вспомнил Кэти, и сердце у него забилось сильней. «Вот, значит, как», — подумал он.

Что касается Элис Роджерс, то скоро выяснилось, что она просто светская девица, для которой жалованье — всего лишь карманные деньги, а работа — приятное развлечение (ах, так интересно заниматься политикой, узнать все закулисные тайны!), пока не явится подходящий выпускник Йельского колледжа и не увезет ее к себе в Пенсильванию, где она будет обманывать его с аристократической невозмутимостью. Элис исчезла (и вероятно, ее не раз заменяла другая) задолго котого, как расследование положения сезонных рабочих закончилось и Хант Андерсон вышел на большую арену. При всей близости с Андерсоном Морган мало что знал о его отношениях с Элис или с другими женщинами. Несколько лет спустя Морган заметил, что Андерсон нередко гостит — с Кэти и без Кэти — на живописном острове, на вилле одной обворожительной дамы, три покойных мужа которой, когда их дряхлые души в хронологическом порядке покинули состарившуюся плоть, оставили ей огромное наследство. Однако Андерсон уверял, что она только финансирует его предвыборную кампанию — и ничего больше.

К тому же Морган успел убедиться, что человек, способный выступить соискателем самой высокой, самой почетной и самой ответственной должности в стране, готовый поставить свою личную жизнь и все свои надежды в зависимость от непредсказуемого решения миллионов людей, которых он не знает и никогда не видел,— такой человек, как правило, не ищет глубокой и подлинной близости с женщинами (или женщиной) . Он слишком отчужден для этого. Он не способен увидеть в женщине, даже в собственной жене, сложную человеческую личность, с индивидуальными мечтами, стремлениями и потребностями. Людей он вообще не замечает. Пусть, по общепринятым нормам, он порядочен, добр, человечен, но он должен полностью подчинить себя своей миссии, своему стремлению занять то место, которое, как он убежден в глубине души, предназначено для него, а потому любые личные, к чему-либо обязывающие отношения ему противопоказаны. И веря в свою избранность, разве может он признать, что и у других людей есть нужды, равные его собственным, что и они способны на свершения, мысль о которых озаряет его собственные дни? Подобно художнику, который ценит только собственное искусство, политик, осознавший свое призвание, не видит ничего, кроме намеченной цели.

И еще одно. В тот вечер за ужином, после поездки в Согес-Два, Морган спросил у Андерсона его мнение, почему человек с таким будущим, как Хинмен, не порвал с «Агро-Упаковщиками» столь решительно, что никто уже не мог бы проследить его связь с ними? Почему он вообще принял участие в этом сомнительном предприятии? Почему человек, задумавший стать президентом, не позаботился убрать со своей дороги такой ничтожный камешек преткновения?

— Не знаю. Но вот что я вам скажу,— ответил Андерсон.— Человек вроде Хинмена, или Старого Зубра, или любой другой политик, даже я сам, всегда убежден, что сумеет добиться своего. Появляешься из-за кулис, обеспечиваешь себе голоса, находишь нужный ход, говоришь что нужно и когда нужно… И вот ты уже убежден, что тебе все сойдет с рук — неважно, что именно. Ты твердо веришь, что сумеешь справиться, не то лучше вообще подыскать себе другое занятие. Вот чем политик отличается от продавца обувного магазина.