Чтение онлайн

А потому Андерсон, как иногда размышлял Морган, принимал (хотя, возможно, и не принимал) любовь и поклонение многих женщин. Видел в этом свое право, или необходимое развлечение, или обновление и не связывал это с политикой, ибо избранники судьбы не столько учитывают привходящие обстоятельства, сколько попросту на нее полагаются. В конечном счете, думал Морган, для Андерсона сексуальная жизнь всегда значила куда меньше, чем политика, и сердце его если и было отдано, то лишь какому-нибудь светлому идеалу общественной деятельности и личного служения, и в этом идеале он видел путеводную звезду.

К тому же он мог не опасаться Кэти — их брак был хорошим политическим браком (во всяком случае, до съезда), а Морган знал, что основа у всех подобных браков одна. Хорошая (в политическом смысле) жена — а их он встречал довольно много — служит неизвестным, неприметным источником силы своего знаменитого мужа: она помогает ему сохранять боевую форму, всячески льстя его самолюбию и проливая бальзам на его раны; или же она бывает публичной его опорой — участвует в предвыборной кампании, дает званые обеды и воздействует на противников не только милой улыбкой, но и весомыми угрозами; а порой она соединяет в себе оба эти качества. Но в любом случае по-настоящему хорошей женой в политическом смысле она остается потому, что никогда не предъявляет мужу собственных требований, таких, которые отвлекали бы его, мешали бы ему, заслоняли бы от него главное — его миссию, его предназначение, ибо она знает, что для него эта миссия определяет все.

Морган не взялся бы объяснить, почему, собственно, Кэти Андерсон стала хорошей женой в политическом смысле, но он знал, когда именно это произошло. По мере того как расследование по делу сезонных рабочих приносило Ханту Андерсону все большую известность, в его жене словно что-то менялось, что-то набирало темп. Во время предвыборной кампании, когда он выставил свою кандидатуру в сенат, и первые месяцы в Вашингтоне Кэти скучала: Морган знал, что она до самого конца не верила в Андерсона и считала, что все это едва ли может дать ощутимые результаты. Быть может, в какой-то миг она заразилась президентской лихорадкой. Позднее Морган убедился, что она ощущала во рту медный привкус, но он был убежден, что дело этим далеко не исчерпывается. Годы спустя он утверждал, что из нее вышла бы идеальная Первая Дама в стране — с ее красотой, вкусом и подкупающей прямотой. Однако сама Кэти словно только посмеивалась над такой возможностью, и, безусловно, она никогда не стала бы ни королевой общества, поражающей мир зваными вечерами и туалетами, ни ангелом-хранителем, опекающим бедняков и украшающим общественные парки. Она была бы единственной в своем роде, вещал Морган на приемах, где пили коктейли. Но вот какой именно была бы она, этого он сказать не мог: сама она не только не мечтала стать Первой Дамой, но даже не задумывалась ни о чем подобном — в этом он был убежден. Не стремилась она, насколько ему было известно, и к той косвенной политической власти, которую приобретают некоторые жены, умело пользуясь неведением или снисходительностью своих высокопоставленных супругов. Ей было бы наплевать, думал он, кого назначат в комиссию по борьбе с подрывной деятельностью, и она не стала бы принимать близко к сердцу, если бы федеральная комиссия по связи пошла (или не пошла) навстречу алчному другу, которому нужен телевизионный капал или еще какая-то льгота. Морган никогда не замечал в ней ни малейшего интереса к социальным вопросам: исключение составляла лишь судьба сезонных рабочих, но и то лишь в самом практическом смысле. А потому он знал, что хорошей политической женой Кэти Андерсон стала по причинам личным и куда более скрытым, чем это обычно бывает. Не исключено, подумал он как-то, что она вдруг поверила в Ханта Андерсона, хотя не могла поверить раньше, или ее привлекли возможности, сокрытые в политической власти. Но скорее всего, считал он, это была ее собственная борьба, ее собственное устремление к солнцу. Однако, что бы ни произошло с Кэти, Хант Андерсон обрел незаменимую помощницу.

День за днем Кэти являлась на заседания, садилась где-нибудь в заднем ряду, слушала с поразительной сосредоточенностью, иногда что-то записывала, иногда словно дремала или скучала и в самые драматические, напряженные мгновения выглядела точно так же, как в долгие часы однообразной и скучной рутины. Ее неотступное присутствие, ее внешность и манера держаться невольно привлекали общее внимание, и в конце концов «Лайф» посвятил ей целый разворот с фотоочерком о заседаниях комиссии Андерсона: на фотографии слева Кэти сидела с невозмутимым видом, а вокруг зрители, вскочив на ноги, вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, как Хант Андерсон удерживает взбешенного хозяина салатных гряд, который замахнулся на Адама Локлира, рассказывавшего, как этот фермер (некогда сам вышвырнутый из Оклахомы, а ныне владелец двух «кадиллаков» и собственного самолета) привез мексиканских батраков, чтобы сорвать забастовку в долине Салинас. На фотографии справа Кэти со столь же невозмутимым видом сидела в одиночестве среди незанятых кресел, а тем временем какой-то мелкий бюрократ нудно и невнятно объяснял, почему нет федеральных проектов реформы здравоохранения, образования и социального обеспечения для сезонных рабочих. Разумеется, на обеих фотографиях особенно выделялись изумительные ноги Кэти, целомудренно скрещенные под скромной юбкой. Хотя снимки были черно-белые и читатели не видели дымчатой синевы ее глаз, фоторепортерам в обоих случаях удалось схватить своеобразие ее лица в обрамлении темных волос, которые она тогда стригла уже не так коротко, как в то время, когда Морган с ней познакомился. Лицо у нее было правильное, не слишком подвижное, не очень выразительное и даже, пожалуй, чуть кукольное, без каких-либо запоминающихся черт, если не считать твердого, властного подбородка. Но в выражении этого лица всегда ощущался какой-то подъем, словно покой его вот-вот будет нарушен и она засмеется или нахмурится. Все время казалось, что ее настроение сейчас изменится, после чего все станет иным и для всех окружающих. Вот почему все они так ждали ее редких улыбок и так боялись ее нахмуренных бровей, которые она сдвигала еще реже. Это свойство вместе с внутренней сосредоточенностью, которой она окутывалась, словно плащом, неизбежно привлекали к ней внимание, где бы она ни бывала, и выделяли ее среди всех прочих. Улыбалась и хмурилась она не часто, и в ней чудилась внутренняя невозмутимость, спокойное сознание, что бояться можно многого, но сделать почти ничего нельзя.

Как это обычно бывает в кровопролитном мире журнализма, фотографии в «Лайф» положили начало цепной реакции: Хант и Кэти Андерсон оказались в центре газетной шумихи.

— А это, как вы знаете лучше меня,— сказал Хант Моргану,— случается, только если кто-то возьмет редактора за горло и внушит ему эту мысль. А уж тогда, хочешь не хочешь, тебя фотографируют миллион раз и задают тысячу идиотских вопросов. Наверное, тут есть некий смысл, конечно, в зависимости от цели, которую преследуешь. Но все-таки странно, насколько обретение «политического лица» близко в оголтелой саморекламе. Меня несколько пугает необходимость, требующая, чтоб человек прямо-таки захлебывался от похвал самому себе или же отказался от мысли чего-нибудь добиться.

Журнал «Лук» также поместил фотоочерк о заседании комиссии, поместив несколько снимков Ханта и Кэти «в домашней обстановке». «Тайм» опубликовал заметку о том, как Кэти оказалась в маршрутном такси вместе с человеком, который даже не подозревал, что эта красивая дама — жена того самого сенатора, который только что спросил его напрямик о сумме федеральной субсидии (около ста тысяч долларов), выделяемой его хлопковой ферме (где рабочие получали меньше пятидесяти центов в час).

В утренней телевизионной передаче Кэти со знанием дела рассказала о тяжелом положении сезонных сельскохозяйственных рабочих и о том, как ее муж думает это положение облегчить, а главное — помочь детям. В ответ на очередную пошлость элегантной дуры, которая ее интервьюировала, она сказала, что «голодают они потому, что им платят мало и при этом еще недоплачивают. По меньшей мере глупо утверждать, будто нам следует учить их, как экономно расходовать деньги. Это они и сами прекрасно знают». Впоследствии эти ее слова неоднократно цитировались. Все это (в том числе заметка в «Ивнинг стар» о данных ею рецептах южной кухни и статья в «Макколл» о сенаторских женах, среди которых ей было отведено видное место) привнесло определенный интерес — «оттенок женственности», как мог бы выразиться какой-нибудь редактор,— в материал, который иначе был бы либо слишком сухим и перегруженным цифрами, либо невыразимо скучным.

Морган указал вправо, и Данн, притормозив, свернул под уклон, на шоссе, от которого чуть подальше ответвлялась дорога, ведущая к дому Андерсонов.

— Вы разговаривали с Кэти? — спросил Данн.

— Всего несколько минут.

— Она очень скорбит?

Морган не нашел, что ответить. Он не знал, что именно известно Данну о Кэти и Ханте и насколько Кэти хотела бы посвящать его в свою жизнь. Затем он сообразил, что скрывать это не имеет смысла — Данн сразу все поймет, едва они приедут.

— Не более, чем можно было бы ожидать,— сказал он.

Данн только плотнее сжал губы, и Морган не мог решить, открыл он ему что-то новое или же нет. Все зависит от того, думал он, попал ли Данн хоть раз в раскаленное кольцо внимания Кэти — не как политический босс, а как мужчина.

Но интерес к Кэти все-таки не шел ни в какое сравнение с тем, как пресса и телевидение по всей стране начали «подавать» Ханта Андерсона по мере того, как работа комиссии продолжалась. От заседания к заседанию Андерсон готовил завершающий удар — тот миг, когда в ходе расследования будет назван Поль Хинмен. И тут, как позже узнал Морган, вклад Кэти (чей опыт политической жены непрерывно приумножался) был особенно велик. Каждый день, сосредоточенно вслушиваясь в однообразный перечень мрачных фактов, она научилась оценивать форму их изложения, став символическим воплощением публики, и на ней Андерсон мог проверять воздействие новых идей и приемов. Теперь они имели обыкновение каждый вечер подробно обсуждать события дня и оценивать, чего он добился, с позиции публики, среди которой сидела она. Далее они обсуждали, какой стратегический маневр применить на очередном заседании и общее положение дел. Эти их ежевечерние конференции — на которых порой присутствовал Морган, порой — Мэтт или Адам, а порой и все трое, но говорили только Хант и Кэти — вошли в обычай. Кэти замечала пробелы и противоречия в показаниях не только благодаря своему опыту, но и потому, что, слушая, ставила себя на место непосвященных.

— Они слишком отвлеченно представляют себе условия работы и жизни этих бедняков,— сказала она как-то вечером за ужином в ресторане «Эмиссар», когда расследование приближалось к решающему этапу.— Само собой, материалы Спрока и Берджера заносятся в протокол, но необходимо нагляднее, выразительнее показать всю эту вонь, всю эту грязь и все то, что рабочие чувствуют после целого дня нечеловеческого труда, собирая фасоль, или кукурузу, или еще что-нибудь, глядя по обстоятельствам.

В результате Хант решил вызвать самих сезонников и артельщиков гораздо раньше, чем предполагал поначалу. Он посоветовался с Адамом Локлиром, и тот мгновенно представил нужных свидетелей — в том числе индейца навахо Фреда Тедиби, чей рассказ о том, как соблюдаются закон и порядок в маленьких городках юго-запада, произвел на Моргана огромное впечатление.

— У фермера, на которого мы там работали, был барак, ну, какие строились во время второй мировой войны. Барак этот разгорожен на клетушки — вот как от этого стола до стены, а нас шестеро: жена, я сам, старшая дочка и трое мальчишек. А уборная одна на всех. Одна-единственная — для мужчин, для женщин и для детей.

— Сколько всего рабочих там жило?

— Человек двадцать пять — тридцать. Некоторым так тошно становилось, что они спешили унести ноги.

— Фермер этот чем промышляет?

— Маис продает. А там такие метелочки, которые надо рвать вручную. Потом из них веники делают. В тот раз я поехал в город позвонить родным в Голлап и, когда заказал разговор, вышел и сел в пикап, а тут вижу — эти две индианки идут по улице. Откуда они шли и куда, знать не знаю. Только я видел, как полисмен подъехал и потолковал с ними минуты две. Потом открыл заднюю дверцу и приказал им влезть в машину. У них это называется «задержание», ну, то есть сажают за решетку, и конец. Он их отвез в тюрьму и сдал кому положено.