Чтение онлайн

Потом он остановился рядом со мной и спрашивает, что я делаю в городке. Ну, я ему объяснил, а он говорит: «Как кончишь, убирайся из города и сиди на ферме, где работаешь». Я сказал, что уеду, когда позвоню, и потом еще мне позвонят, и спросил, почему, собственно, он со мной так грубо обращается. А он говорит: «Ассоциация фермеров, выращивающих маис, велела нам приглядывать, чтоб вы с фермы ни ногой». Я ему говорю, что имею право ходить и ездить, где хочу и когда хочу. А он мне в ответ: «Только не в нашем городе».

Я спрашиваю, почему так, и говорю: «На въезде я видел плакат, что в вашем городе живет тысяча человек, которые всегда рады гостям». Ну и дальше: «Куда, говорю, эта благодать подевалась?» А он говорит: «Ну, ладно. Нам приказано забирать вас, сажать под замок и звонить хозяину. Он приедет, уплатит, если нужно, штраф и отвезет вас на ферму. А вы будете отрабатывать этот штраф по доллару за час». Нам как раз по доллару за час и платили.

Потом говорил молодой негр Карл Уиггинс, медленно и угрюмо, как человек, чья ярость въелась в него настолько глубоко, что у него уже для нее слов нету. Слушая его, Морган думал, что наступит день, когда эта ярость вырвется, словно лава из вулкана, если только она сначала его не убьет или не ввергнет в тупую безнадежность.

— В том месте, куда мы ездим собирать сельдерей, нам сказали, что детей надо определить в школу, — говорил Уиггинс.— А у наших детей и одежи такой нету, чтоб ходить в школу, а уж тем более там завтракать. Да и как же их в школу пошлешь, если у нас и медицинских карт нету. Начнут допытываться: а прививки вашим детям делали? А от чего делали? Про что ни спросят, все выходит не так. Сколько мы прививок ни делаем, им всегда какие-то другие требуются.

Оплывшая, вспухшая старуха в ситцевом балахоне, до того полинялом и ветхом, что он казался сшитым из марли, изложила финансовые факторы, которым подчиняется жизнь сезонников.

— В этом, стало быть, городе, куда мы по весне приезжаем, всего одна лавка и есть. Только мы стараемся там ничего не покупать. В соседнем городке магазин побольше, да ведь до него двадцать миль. А там, где мы работаем, только хозяйская лавка торгует. И едва мы приедем, цены прямо до небес подскакивают. А на продукты их и не выставляют вовсе. Мы даже не знаем, почем платим. Может, добрых восемьдесят пять центов за пятифунтовый пакет сахару. А может, и больше. Мы у них всегда любопытствуем, какая цена, и все так дорого, что хоть плачь.

Когда Хант Андерсон спросил ее, пытались или нет когда-нибудь сезонные рабочие добиваться лучших условий труда и повышения платы, она помотала головой, раскачиваясь всем телом, точно плакальщица.

— Как-то раз мой сын попросил прибавки. Доллар, кажись, за час. А хозяин говорит: «Ладно, мы дадим этот доллар. Столько дадим, сколько, по-твоему, тебе положено. Но только будем вычитать с тебя то, во что обходится твое жилье, электричество и топливо для плиты». Вычтут они за все это, и выходит то на то.

После того как Кэти высказала свое мнение, Андерсон и Мэтт (обычно из всей комиссии на заседаниях присутствовал один Хант) разработали метод контратаки. Всякий раз, как какой-нибудь прожаренный солнцем владелец плантации сахарной свеклы давал показания о том, сколь трудно добиться добросовестной работы и собрать урожай, не разорившись на прямо-таки грабительской заработной плате и всяких там прибавках и премиях, в необъятных списках Адама Локлира отыскивался какой-нибудь робкий, плохо одетый, малограмотный негр, мексиканец, индеец, пуэрториканец, а иногда и белый, ибо даже этот цвет кожи, обычно обеспечивающий удачу и всяческие преимущества, все-таки не служит полной гарантией от нищеты и злополучия. Но кем и чем бы ни был такой свидетель, он пугливо ежился в луче юпитера (в тех случаях, когда в Вашингтоне ничего интересного в этот день не происходило, телевидение, за неимением лучшего, решало показать хотя бы заседание сенатской комиссии по делам сезонных рабочих). Андерсон задавал таким свидетелям вопросы с большим сочувствием и тактом, и порой они забывали страх перед непривычной обстановкой и говорили с простой и трогательной убедительностью, негодовали или рассказывали о возмутительных фактах, которые иначе остались бы скрытыми.

Представитель местной власти из негритянского округа, негодуя на простодушность и легкомыслие сезонников, зимовавших на подвластной ему территории, показал:

— Был случай, когда дорожному отделу потребовалась рабочая сила, и мы послали представителя в Уайт-Ривер нанять двадцать человек. Мы обеспечили бесплатный проезд и предлагали им самое малое четырнадцать долларов в день. Конечно, в иных местах это считается не такой уж высокой платой. И все-таки это куда больше, чем пособие. Но эти бездельники не захотели. Еле-еле пять человек удалось набрать.

Вслед за ним (и отнюдь не случайно) показания давал щуплый негр, который все время пугливо озирался по сторонам, точно бездомная кошка над блюдечком молока.

— На уборке картошки платят по доллару в час. А фермер предложил: «Давайте-ка сделаем по-другому — и вы кое-что заработаете». Он говорит: «Я вам буду платить семьдесят пять центов за час на прожитие». Ну, ладно. «И к концу работы, говорит, вы накопите по двадцать пять центов на каждый проработанный час». Он нам говорит: «К тому времени, как вам уезжать, денег у вас будут полны карманы». Прямо так и сказал. Только за полтора дня до конца уборки что-то где-то пошло на перекос. Ну, уволили нас, и ровнехонько ничего мы не скопили. Я остался без единого цента. И пришлось мне взять взаймы у единственного человека, которого я знал в городе, у парикмахера. Я отдал ему в заклад номера от моей машины, чтоб хоть на бензин хватило.

Этот свидетель привел свою жену, крупную женщину с кожей цвета темной бронзы, с пухлыми, обиженно сжатыми губами и крутыми бедрами. Андерсон спросил, приходилось ли ей целый день работать в поле, а потом, вернувшись домой, стряпать на всю семью.

— Я встаю в четыре, готовлю завтрак для всей семьи, а потом мы идем в поле. Когда солнце подымется высоко и станет жарко, нам положен отдых. Я тогда бегу домой за дочкой: она нам помогает, только больше восьми часов в день она работать не может. Ей всего четырнадцать сравнялось, а может, кто-нибудь где-нибудь сидит и подстерегает, какой я закон нарушила, или еще чего-нибудь придумает.

И довольно часто (причем, насколько было известно Моргану, без особых стараний) какой-нибудь корреспондент Асошиейтед Пресс отщелкивал удивительно удачные снимки. Такой вышла и фотография этой жалкой, измученной пары: на ее лице слабые следы былого возмущения, муж неловко сутулится, словно ожидая неизбежного удара, а меж этими скорбными фигурами — в первом ряду — представитель местной власти с толстенной сигарой в зубах, ощеренных в бездушной усмешке. На самом деле он и не слышал свидетеля, а просто усмехнулся какой-то остроте соседа. Но по фотографии об этом нельзя было догадаться, и на следующий день снимок этот появился на первых полосах газет по всей стране, потому что даже редакторы фотоотделов, как с неохотой признал Морган, не были настолько уж слепы, чтоб упустить эту драматическую группу, эти три лица человечества — алчность, упрямое мужество и безнадежность,— изваянные одним и тем же слепым и прихотливым скульптором.

В затхлом старинном зале продолжалось неторопливое чередование — фермер и батрак, общество и бездомный бродяга, эксплуатация и бесправие,— но драматичность нарастала и все чаще сверкали вспышки страсти и истины, и столько их было запечатлено фотокамерами или подхвачено радио и телевидением, что заседания комиссии внезапно стали настоящей сенсацией, словно новый спектакль на Бродвее. Но спектакль этот сначала привлек либералов, студентов, ученых и женщин. В длинных очередях, которые выстраивались теперь в коридоре перед дверьми тесного полуподвального зала, все чаще мелькали белые воротники церковнослужителей. А затем туда повалили все — от франтов в модных костюмах до битников. Иногда люди, которые ожидали снаружи, чтобы освободился хоть один стул, слышали взрыв аплодисментов или громкий стук председательского молотка. Гневные вопли владельца виноградников из Импэриал-Валли можно было прекрасно расслышать даже в коридоре. Адам Локлир представил доказательства, что этот человек тайно ввозил рабочих из Мексики и обращался с ними так, как будто они были его рабы. А тот заявил, что Адам украл у него конторские книги (Морган подозревал, что так оно и было).