Чтение онлайн

Все участники Парижского переговорного процесса прекрасно сознавали, что главным препятствием для прекращения Вьетнамской войны был вопрос о «выживаемости» южновьетнамского режима Нгуен Ван Тхиеу, который в сентябре 1971 года на безальтернативной основе был вторично избран на свой президентский пост и держался исключительно благодаря военной поддержке Вашингтона, так как был совершенно не способен обрести поддержку внутри самого южновьетнамского общества. В конце концов при поддержке Москвы американской стороне удалось достигнуть взаимопонимания с руководством ДРВ и Вьетконга относительно условий компромисса, гарантом которых стали Москва и Пекин, также взявшие на себя ряд обязательств. Так, Вашингтон согласился начать вывод своих войск и завершить его в кратчайшие сроки, Ханой обязался воздерживаться от вооруженного вмешательства в южновьетнамские дела, а Пекин и Москва обещали сократить свою помощь ДРВ, чтобы «ограничить ее возможности силой влиять на ситуацию в Южном Вьетнаме».

С большим трудом американской стороне удалось убедить правительство в Сайгоне, которое чувствовало себя брошенным на произвол судьбы, принять подобную схему «компромисса», фактически не получив взамен гарантий от Ханоя и Вьетконга. В результате 27 января 1973 года представителями США, ДРВ, Южного Вьетнама и Вьетконга было наконец подписано соглашение о прекращении войны. Основные положения Парижского договора выглядели так: 1) в полночь 27 марта на территории Южного Вьетнама прекращаются все боевые действия, как и все военные операции армии США против Северного Вьетнама; 2) в течение ближайших трёх месяцев со всей территории Южного Вьетнама должны быть выведены все иностранные войска, а военные базы США ликвидированы; 3) руководители США и Северного Вьетнама обязались уважать право южновьетнамского народа на самоопределение и согласились с тем, что будущее Южного Вьетнама будет определено только на основе выборов под международным контролем, для организации которых должен быть образован Национальный совет примирения и согласия; 4) было также подтверждено старое положение Женевских соглашений 1954 года о едином Вьетнаме и временном сохранении демаркационной линии между его частями по 17-й параллели и особо отмечено, что их воссоединение «должно быть произведено на основе соглашений мирными средствами»; и 5) наконец, контроль за выполнением данного соглашения возлагался на Международную комиссию по контролю и наблюдению в составе представителей Канады, Индонезии, Венгрии и Польши [848] . Кстати, в конце того же 1973 года Г. Киссинджер и член Политбюро ЦК ПТВ Ле Дык Тхо, которые вели тайные переговоры об условиях окончания войны, были удостоены Нобелевской премии мира. Однако, в отличие от американского госсекретаря, его визави отказался от этой премии по причине того, что реально Вьетнамская война так и не была завершена.

Как известно, к концу марта 1973 года американские войска покинули территорию Вьетнама, а ханойское правительство завершило процедуру репатриации американских военнопленных. На первых порах новые лидеры ДРВ в целом разделяли политику Москвы, которую сам Л. И. Брежнев в своем дневнике называл политикой «мирного наступления». Именно об этом шла речь во время нового визита Ле Зуана и Фам Ван Донга в Москву, который состоялся в первой половине июля 1973 года. В течение целой недели они вели переговоры с внушительной советской делегацией, в состав которой входили Л. И. Брежнев, А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный, А. А. Громыко, А. А. Гречко, К. Ф. Катушев, К. В. Русаков, В. Н. Новиков, Н. С. Патоличев, С. А. Скачков, Н. П. Фирюбин и И. С. Щербаков [849] . Однако уже в конце того же года в Южном Вьетнаме после безуспешных попыток урегулировать давний гражданский конфликт возобновились боевые действия между сайгонским правительством и отрядами Вьетконга. Первоначально сайгонские войска сумели одержать ряд локальных побед над противником. Но уже в начале марта 1975 года в дело вступила северо-вьетнамская армия во главе с руководителем Генштаба генералом Ван Тьеном Зунгом, которая 30 апреля сходу взяла Сайгон. Президент Нгуен Ван Тхиеу бежал в Тайвань, а через неделю, 7 мая, новый президент США Джеральд Форд публично заявил о завершении «вьетнамской эры» [850] . Наконец, в июле 1976 года было объявлено о создании единой Социалистической Республики Вьетнам (СРВ), первым президентом которой стал глава ДРВ Тон Дык Тханг.

По мнению ряда авторов (А. М. Александров-Агентов), отсчет так называемой эры «разрядки» в отношениях между СССР и США следует вести с июньской речи президента Дж. Кеннеди, в которой он всего за полгода до своего ухода из жизни, пройдя «через горнило Карибского кризиса, однозначно высказался за установление добрых отношений с Советским Союзом» и возможность «мирного существования наших стран» [851] . Вероятно, это признание стало возможным не только по причине осознания той бездны, у края которой в те роковые дни реально оказался весь мир, но и «ослабления сверхдержавного мессианизма» как Вашингтона, так и Москвы [852] . Однако процесс установления таких отношений начался значительно позже, и прежде всего по причине начавшей Вьетнамской войны. Как мы уже писали, первая попытка в этом направлении была предпринята в конце июня 1967 года во время встречи А. Н. Косыгина и Л. Джонсона в Гласборо, где, по оценке советского премьера, сам президент и его окружение «держались дружественно, оказывали нам всяческое внимание и старались показать, что они ищут решения важнейших вопросов» [853] . По всей видимости, такое поведение Л. Джонсона во многом было связано и с тем, что еще в мае 1967 года на заседании министров обороны стран НАТО взамен прежней доктрины «массированного возмездия» была принята новая «стратегия гибкого реагирования», реальной базой для которой послужила доктрина «частичной разрядки» президента Дж. Кеннеди, а затем и «политика наведения мостов» самого президента Л. Джонсона [854] . Хотя надо отметить, что в Москве очень осторожно принимали новый курс Вашингтона. Достаточно сказать, что в последний год своего президентства Л. Джонсон трижды — в июне, сентябре и ноябре — запрашивал Кремль о новой встрече на высшем уровне, однако советское руководство под благовидным предлогом каждый раз уклонялось от нее.

Между тем еще 16 сентября 1968 года А. А. Громыко направил в Политбюро обширную аналитическую записку «Оценка внешнеполитического курса и состояния советско-американских отношений», где впервые за многие годы была четко сформулирована внешнеполитическая доктрина СССР. Суть этой доктрины состояла в следующем: 1) на первом месте стояла задача «поэтапно и неформально» идти к реальному созданию фактической конфедерации стран социалистического лагеря «с общим рынком и парламентскими структурами»; 2) второй важной задачей объявлялась «соразмерная нашим возможностям поддержка национально-освободительного и антиколониального движения»; 3) третьей приоритетной задачей было «притормаживание гонки вооружений» и «проведение твердой, но гибкой политики в отношении США» при умелом использовании Москвой всех средств «дипломатического маневрирования». При этом было особо подчеркнуто, что «диалог с США возможен и при известных условиях» и «он может быть возобновлен даже по более широкому кругу вопросов». Причем «подготовка к этому диалогу должна уже сейчас быть планомерной и целенаправленной» [855] . Возможно, такая позиция советского МИДа не в последнюю очередь была связана с тем, что еще летом 1968 года на одном из предвыборных митингов в Майами Р. Никсон публично заявил, что «после эры конфронтации пришло время для эры переговоров» с Москвой. И этот призыв, как уверял президентский помощник Роберт Элсфорт, «был не предвыборным лозунгом, а существом нового курса». Однако Москва пока выжидала, так как, по словам брежневского помощника А. М. Александрова-Агентова, «в первые годы пребывания на высшем посту Брежнев явно не верил в возможность достижения какого-то заметного сдвига в политических отношениях с США» [856] .

Тем не менее буквально через месяц после инаугурации нового президента США, 17 февраля 1969 года, по поручению Политбюро посол А. Ф. Добрынин посетил Белый дом и проинформировал президента Р. Никсона, что советское руководство готово к установлению доверительного сотрудничества с США по решению самых насущных и важных проблем, важнейшими из которых, помимо ближневосточной и вьетнамской, являются «договор о нераспространении ядерного оружия» и «сдерживание гонки стратегических вооружений». В ответ Р. Никсон заявил, что «он придает большое значение» нормализации советско-американских отношений и «считает важным встречу с советскими руководителями», но ее «надо всесторонне подготовить», и потому ему нужно некоторое время, чтобы «разобраться в международных делах». На этой же встрече он сам предложил «установить важный конфиденциальный канал», по которому в случае острой необходимости он мог бы «оперативно и негласно обмениваться мнениями с советскими лидерами». И такой «второй канал», минуя нового госсекретаря Уильяма Роджерса, был вскоре установлен между самим А. Ф. Добрыниным и Г. Киссинджером, который серьезно подвинул позиции главы американского внешнеполитического ведомства [857] . Функционировал этот канал в течение почти шести лет и работал на постоянной основе. Причем сам А. Ф. Добрынин утверждал, что именно этот канал позволял Администрации Р. Никсона «в ряде случаев избегать давления со стороны Конгресса» и «не только разрабатывать политику, но непосредственно осуществлять ее». Более того, по его уверению, «без такого канала и его конфиденциальности не были бы достигнуты многие ключевые соглашения», в том числе по «Берлину, Кубе, Ближнему Востоку, по ограничению стратегических вооружений» и «по подготовке встреч на высшем уровне».

Судя по мемуарам Р. Никсона и Г. Киссинджера [858] , в первые месяцы нахождения у власти переговоры по ограничению стратегических вооружений (ОСВ) не были приоритетом во внешней политике США. Однако уже через полгода, после двух июльских выступлений — сначала А. А. Громыко на сессии Верховного Совета СССР, где он делал доклад «О международном положении и внешней политике СССР», а затем и Р. Никсона на острове Гуам — ситуация стала меняться. 20 октября на встрече с А. Ф. Добрыниным Р. Никсон дал свое согласие «начать обсуждение вопросов ОСВ», а уже 25 октября 1969 года Москва и Вашингтон официально объявили о начале таких консультаций. Они начались в Хельсинки 17 ноября в неофициальном формате. Руководителем американской делегации стал заместитель госсекретаря Джерард Коуд Смит, а советскую делегацию возглавил заместитель министра иностранных дел СССР Владимир Семенович Семенов. Кстати, в состав советской делегации, помимо мидовских сотрудников, вошли также первый заместитель начальника Генерального штаба ВС СССР генерал-полковник Николай Васильевич Огарков и первый заместитель министра радиопромышленности СССР генерал-лейтенант Петр Степанович Плешаков [859] . Первоначальной базой для переговоров стала обычная инструкция из мидовской канцелярии, и лишь затем ей на смену пришла записка А. А. Громыко «Об основных направлениях политики администрации Никсона в отношении СССР, а также соображения о нашей дальнейшей линии и некоторых мероприятиях в отношении США на ближайшее время», которая была одобрена Политбюро ЦК в апреле 1970 года.

С самого начала переговоры по ОСВ приняли трудный и затяжной характер, в том числе и потому, что у обеих сторон было разное понимание того, какое ядерное оружие считать стратегическим, нужно ли включать в переговорный процесс проблемы противоракетной обороны (ПРО) и стратегических ракет с разделяющимися головными частями (РГЧ) и т. д. По существу, все переговоры, которые в апреле 1970 года уже приняли официальный характер, весь год шли вхолостую. Неслучайно в январе 1971 года А. А. Громыко и Ю. В. Андропов направили в Политбюро ЦК совместную записку «О состоянии советско-американских отношений и основных направлениях нашей дальнейшей политики в отношении США», в которой говорилось, что политика новой Администрации Р. Никсона за последние два года не претерпела существенных изменений по сравнению с политикой Дж. Кеннеди — Л. Джонсона, а посему основными задачами советской внешней политики являются: 1) «доведение американского руководства к пониманию тех пределов, за которые не может преступать Запад»; 2) «ослабление роли США в международных делах, в том числе в военно-политических союзах Запада и в стратегических районах мира»; 3) «продолжать использовать заинтересованность руководства США в поддержании контактов с СССР и проведении с нами переговоров»; 4) «своей активной политикой ограничить возможности сближения» КНР и США «на антисоветской основе»; 5) продолжить борьбу с «американским сионизмом», подводя «массы американцев к пониманию, что произраильская деятельность сионистов на практике оборачивается антиамериканизмом, нанося ущерб национальным интересам США» [860] .

Тем временем уже в начале 1971 года, когда был достигнут компромисс об обмене американских ядерных средств передового базирования на большее количество советских межконтинентальных ракет, переговоры сдвинулись с мертвой точки. В феврале 1971 года в своем традиционном радиообращении к нации президент Р. Никсон впервые заявил о том, что ни одна из сверхдержав не имеет явных преимуществ в ядерной сфере, что, по сути, стало признанием высшим руководством США того феномена, который позднее стали называть «стратегическим паритетом». Он вовсе не означал равенства количественных показателей военного потенциала двух сверхдержав, хотя не только напрямую был связан с доктриной «взаимно гарантированного уничтожения», но и вытекал из нее. Этот паритет подразумевал соотношение сил в стратегической сфере, при котором военные потенциалы двух держав гарантировали каждой из них способность к нанесению настолько мощного ответного удара, что ущерб от него заведомо превышал все мыслимые выигрыши, на которые могла бы рассчитывать противная сторона, решившаяся нанести первый упреждающий удар. Такую способность каждая из сторон могла сохранять, совершенно не обладая численным превосходством по единицам боевой техники, пусковых систем или ядерных боезарядов. Главное состояло в том, что наличные наступательные средства было невозможно уничтожить одним ударом и сохранившихся ядерных сил оказалось бы вполне достаточно для нанесения противнику такого же неприемлемого ущерба, под которым тогда понимали уничтожение 25 % населения и 70 % промышленного потенциала страны. Таким образом, гарантией безопасности каждой из держав становилась ее фактическая уязвимость перед возможным ударом противника, и наоборот. Следовательно, приходилось смириться с этой взаимной уязвимостью сторон и отказаться от любых попыток решения этой проблемы, минуя переговорный процесс и поддержание режима военно-политической стабильности во всем мире. Кроме того, становилось очевидным, что к нарушению общемировой стабильности могли привести не только резкий отрыв одной из сторон в области наращивания потенциала наступательного удара, но и создание одной из сторон высоконадежных оборонительных систем, способных существенно уменьшить ее уязвимость перед лицом гипотетического удара противника. Отсюда следовала и вся логика переговорного процесса: нужно добиваться подписания двух соглашений — по ограничению как наступательных, так и оборонительных систем вооружений. Поэтому уже 15 марта 1971 года в Вене начался очередной раунд переговоров, начатый в Хельсинки, а 20 мая было опубликовано совместное советско-американское коммюнике, в котором было заявлено, что правительства СССР и США «намерены сконцентрироваться в текущем году на выработке соглашения об ограничении развертывания систем противоракетной обороны и некоторых мерах в отношении ограничения стратегических наступательных вооружений» [861] . В тот же день произошел обмен конфиденциальными нотами о компромиссе по ПРО между Р. Никсоном и А. Н. Косыгиным. Именно с этого момента переговорный процесс приобрел более динамичный характер, а с августа 1971 года он заметно ускорился по причине того, что А. Ф. Добрынин и Г. Киссинджер смогли убедить Р. Никсона перейти «на личную переписку с Брежневым, а не с Косыгиным».

Однако вопрос о личной встрече двух лидеров все время откладывался. Причем главным противником такой встречи, как это ни странно, выступал А. А. Громыко, заявивший на одном из заседаний Политбюро ЦК, что «встреча с Никсоном никуда не убежит» и ее ни в коем случае не следует проводить до решения проблемы Западного Берлина. Эту позицию главы советского МИДа поддержали многие члены Политбюро, и Л. И. Брежнев вынужденно согласился с ней. Однако в частном разговоре он все же попросил посла А. Ф. Добрынина ускорить организацию визита Р. Никсона в Москву.

В начале июня 1971 года в президентской резиденции Кэмп-Дэвид прошла шестичасовая встреча Г. Киссинджера и А. Ф. Добрынина, в ходе которой был оговорён весь возможный круг переговорных тем и обозначены возможные сроки встречи в верхах: либо сентябрь 1971 года, либо март-май 1972 года [862] . А уже 15 июня А. Ф. Добрынин лично встретился с Р. Никсоном, который заявил ему, что, во-первых, по «этическим» соображениям он бы воздержался от предложения советской стороны о созыве общей конференции пяти ядерных держав и, во-вторых, что сейчас в отношениях Москвы и Вашингтона есть два приоритетных вопроса — проблема Западного Берлина и заключение договора по ОСВ. Затем 5 августа Р. Никсон направил личное послание Л. И. Брежневу, в котором выразил надежду на скорую приватную встречу, в ходе которой он готов обсудить с советским лидером любые вопросы, включая самые острые проблемы Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии.