Дым березам — по пояс.Торопись, не просрочь.Зарывается поездВ нелюдимую ночь.Мы так мало знакомы.Только это не в счет.Твою голову дремаКлонит мне на плечо.Но и в близости строгойНаших рук, наших плечЯ ревниво в дорогеБуду сон твой беречь.Может, жизнью моею,Той, что в горьком долгу,Я иное навею,Я иное зажгу.Время ветром коснулосьТвоих щек в эту ночь.О, попутчица-юность,Торопись, не просрочь!1962
«Далекий день, нам по шестнадцать лет…»
Далекий день, нам по шестнадцать лет,Я мокрую сирень ломаю с хрустом:На парте ты должна найти букетИ в нем — стихи. Без имени, но с чувством.В заглохшем парке чуткая листваНаивно лепетала язычкамиЗемные, торопливые слова,Обидно не разгаданные нами.Я понимал затронутых ветвейУпругое упрямство молодое,Когда они в невинности своейОтшатывались от моих ладоней.Но май кусты порывисто примял,И солнце вдруг лукаво осветилоЛицо в рекламном зареве румянИ чей-то дюжий выбритый затылок.Я видел первый раз перед собойВот эту, не подвластную эпохам,Прикрытую сиреневой листвойЗверино-торжествующую похоть.Ты шла вдали. Кивали тополя.И в резких тенях, вычерченных ими,Казалась слишком грязною земляПод тапочками белыми твоими…Но на земле предельной чистотойТы искупала пошлость человечью, —И я с тугой охапкою цветовОтчаянно шагнул тебе навстречу.1963
«Когда бы все, чего хочу я…»
Когда бы все, чего хочу я,И мне давалось, как другим,Тревогу темную, ночнуюНе звал бы именем твоим.И самолет, раздвинув звезды,Прошел бы где-то в стороне,И холодком огромный воздухНе отозвался бы во мне.От напряженья глаз не щуря,Не знал бы я, что пронеслосьМгновенье встречи — черной бурейПокорных под рукой волос.Глаза томительно-сухиеМне б не открыли в той судьбе,Какую жгучую стихиюТаишь ты сдержанно в себе.Все незнакомо, как вначале —Открой, вглядись и разреши!..За неизведанностью дали —Вся неизведанность души.И подчиняться не умеяТому, что отрезвляет нас,И слепну в медленном огне я,И прозреваю каждый час.1963
«Та ночь была в свечении неверном…»
Та ночь была в свечении неверном,Сирены рваный голос завывал.И мрак прижался к нам, как дух пещерный,Седьмой тревогой загнанный в подвал.Извечный спутник дикости и крови,Людским раздорам потерявший счет,При каждом взрыве вскидывал он бровиИ разевал мохнатый черный рот.Над нами смерть ступала тяжко, тупо.Стальная, современная, она,Клейменная известной маркой Круппа,Была живым по-древнему страшна.А мрак пещерный на дрожащих лапахСовсем не страшен. Девочка, всмотрись:Он — пустота, он — лишь бездомный запахКирпичной пыли, нечисти и крыс.Так ты вошла сквозь кутерьму ночную,Еще не зная о своей судьбе,Чтобы впервые смутно я почуялЗачатье сил, таящихся в тебе.Смерть уходила, в небе затихая,И напряженье в душах улеглось,И ощутил я чистоту дыханьяИ всю стихию спутанных волос.Тебя я вывел по ступенькам стылымИз темноты подвального угла,И руки, что беда соединила,Застенчивая сила развела.Среди развалин шла ты, как в пустыне,Так близко тайну светлую храня.С тех пор я много прожил, но понынеВ тебе все та же тайна для меня.И как в ту ночь, сквозь прожитые годыПрошли — на грани счастья и беды,Волнуя целомудренностью гордой,Твои неизгладимые следы.1963
«В редакции скрипели перья…»
В редакции скрипели перья,Набрасывая дня черты.Неслышно отворились двери,И, юная, вступила ты.Хрипела трубка, билась мелкоНа неисписанной стопе.Как намагниченные стрелки,Свели мы взгляды на тебе.И, пропуская что-то мимо,Ты, чистая, как горный снег,Сквозь голубую тину дымаВзглянула медленно — на всех.Поэт, оценивая строгоТебя от ног и до бровей,Вздохнул, не отыскав порокаВ томящей красоте твоей.Испортив снимок черной тушью,Художник вспомнил о былом.И тесно, мерзостно и душноОбоим стало за столом.А ты — не схваченная кистью,Не замурованная в стих,От будничных чернильных истинЗвала в свои просторы их.Куда? Зачем? Не все равно ли?Лишь подойди и рядом встаньИ между радостью и больюСожги придуманную грань!О срочном выпуске тревожась,Редактор выискал исходИ, выдав тоном нрав и должность,Спросил: «Стихи или развод?..»Чуть удивилась и сказала,Что ты ошиблась этажом.И стройно вышла. Шарфик алыйВзмахнул в пространстве за плечом.1963
«Душе привычней встретить ложь и горе…»
Душе привычней встретить ложь и горе,Пройти судьбой сужденные круги,Чем услыхать в морозном коридореТвои нетерпеливые шаги.Как нелегко ты пронесла сквозь иней,Сквозь лес людской, сквозь эти этажиЗакутанную в дымный мех звериныйДоверчивость нетронутой души.Прости меня, я не умею клясться,Словам не стать залогом в дни разлук,Ты все поймешь, притихшая во властиМоих немного одичалых рук.И я пойму, как нежен мех звериный,И буду весь в желании одном —Пусть твое имя, легкое, как иней,Во мне звенит тревожным холодком.Чтоб мог пройти я сквозь любые дали,Сквозь все судьбой сужденные круги, —И для меня по-прежнему звучали,Как в первый раз, летящие шаги.1963
«Везут мне вагонетки глину…»
Везут мне вагонетки глину,А от меня — осенний мрак.Когда я все их опрокину,Достану спички и табак.Далекая, ты в свете — рядомИ хочешь сказкой все облечь.И при короткой встрече взглядовУже не требуется речь.Но груз любви моей всегдашней…Но детскость рук твоих и плеч…Я отвожу огонь подальше —Я так боюсь тебя обжечь.А вагонеток строй суровый,Как годы, гулок на бегу.Приму, отправлю их — и сноваПеред тобой огонь зажгу.Ты засмеешься надо мною:— Твой страх — застенчивая ложь!Я правду девичью открою:Горящую не обожжешь…1964
«Ты вернула мне наивность…»
Ты вернула мне наивность.Погляди — над головойЖаворонок сердце вынесВ светлый холод ветровой.Расколдованная песня!Вновь я с травами расту,И по нити по отвеснойДумы всходят в высоту.Дольним гулом, цветом ранним,Закачавшимся вдали,Сколько раз еще воспрянемС первым маревом земли!Огневое, молодоеЗвонко выплеснул восток.Как он бьется под ладонью —Жавороночий восторг!За мытарства, за разлукиНавсегда мне сужденыДва луча — девичьи руки —Над становищем весны.1964
«Деревья бьет тяжелый ветер…»
Деревья бьет тяжелый ветер.Водою тучи изошли.В пожарно-красные просветыГляжу из сумрака земли.А мокрый сумрак шевелится —В порывах шумной маетыНа ветках вырезались листья,Внизу прорезались цветы.Пронзительно побеги лезут.Возносится с вершиной грач.Растут столбы, растет железоВ просветы выстреливших мачт.И вся в стремительном наклоне,В какой-то жажде высоты,По ветру вытянув ладони,Пробилась утренняя ты.1964
«О лето, в мареве проселка…»
О лето, в мареве проселкаКакая сила ходит тут!Как настороженно и колкоКолосья в грудь меня клюют.Среди людской горячей нивыЗатерян колосом и я,И сердце полнится наливом —Целебным соком бытия.И где расти нам — не поспоришь:Кому — зола, кому — песок.Хранит разымчивость и горечьНезамутненный терпкий сок.И как я жил? И что я думал?..Войди неяркою на миг —И ты поймешь в разгуле шумаШершавый шорох слов моих.1964
Неразгаданная глубь
1
У обрыва ль, у косы,Где певучее молчанье,Обронила ты часы —Сказка летняя в начале.Все речные духи вдругСобрались в подводном мракеИ глядят на четкий круг,И на огненные знаки.И не верят их огнюЗамурованные души,Каждый выпростал клешнюИ потрогал. И послушал.Под прозрачный тонкий щитНе залезть клешнею черной.Духи слушают — стучитНепонятно и упорно.Выжми воду из косыЗлою маленькой рукою.Говорил я про часы,Да сказалось про другое.Сверху — зыбью облака.Сверху — солнечная пляска,Но темна и глубокаЧеловеческая сказка…Опусти пред нею щит —И тогда услышим двое:Как на дне ее стучитЧто-то светлое, живое.