Чтение онлайн

– Мне больше другие его вещи нравятся.
– Майджстраль, прищурившись, посмотрел на актера.
– Вам бы "Лир" подошел. И возраст подходящий для главной роли.

– Очень тоскливая пьеса. Я больше уважаю сатиру.

– Сатира устаревает быстрее, чем прочие комедийные пьесы.

– Это верно, сэр. Но сатирические пьесы живут, они здорово кусаются.

– А я подписался на переводы Аристида. В следующем томе - "Комедия ошибок".

– Фарс. Еще хуже. Вот уж дрянь так дрянь.

– Но если учесть события последних дней, фарс не так далек от жизни.

– И я так думаю, сэр. Если мое мнение что-то для вас значит.

– Отложим литературные споры на потом, пожалуй. Сейчас мне бы под душ да поспать.

– Ну тогда я пойду, сэр, - сказал Дольфусс.

– А тележку можете захватить, Дольфусс? Просто оставьте ее где-нибудь, и все.

– Как скажете, сэр.
– Но Дольфусс вдруг растерялся и, сдвинув брови, посмотрел на лежащее на ладони "Крылышко".
– Мистер Майджстраль, а вам кажется, что "Крылышко" стоило всего этого? Всех жизней, что отданы за него?

Майджстраль довольно улыбнулся:

– Моей жизни отдавать, во всяком случае, не пришлось.

Дольфусс улыбнулся:

– Угу.

Он положил ожерелье на бюро и направился к двери.

– Доброй ночи, сэр.

– И вам.

– Ваш покорный слуга.

Дольфусс выкатил из номера тележку. Майджстраль дал команду комнатному освещению убавить яркость, а туалетной комнате приготовить ванну. Из ванной послышался плеск наливаемой воды.

Майджстраль посмотрел на висевший на стуле костюм Грэта Дальтона и улыбнулся. Даже братьям Дальтонам ни разу не удавалось столько награбить, сколько ему.

Как Дрекслер, как Фу Джордж, как оператор загадочной информационной сферы, он был крайне доволен собой.

А где-то в ночи, никем не видимое, происходило чудо. Обернутые в темную ткань, лежащие в уголке комнаты, два странных предмета преображались. По их поверхности пробегал холодный огонь: вспыхивал красным, фиолетовым, электрически-зеленым светом... они мерцали, переливались, они были прекрасны.

Бесшумные. Невидимые. Совершенно неожиданные.

9

– Мисс Асперсон? Киоко?
– Грегор барабанил в дверь номера. Ответа не было. "Наверное, спит крепко", - подумал он, сунул руку в карман, вытащил проволочку-отмычку, открыл замок и вошел в номер.
– Киоко?

В номере было пусто. Шесть сиротливых информационных сфер кружили над кроватью, словно спутники, лишенные планеты. Видеомагнитофон работал.

Он снова и снова повторял все известные подробности биографии мистера Сана - начальника службы безопасности станции Сильверсайд. Несколько минут Грегор смотрел на экран и, не узнав ничего интересного для себя, покинул номер. Наверное, Киоко подготовилась к интервью. "Бедолага Сан", - подумал Грегор и ухмыльнулся.

Жаль, что его сердце похитила такая ранняя пташка.

Секс и смерть, увы, печально объединены в сознании хозалихов. С колыбели каждый ребенок в Империи воспитывается на рассказах об опозоренной мадам Фоун и впечатляющем самоубийстве ее любовника, барона Хейла, чьи внутренние органы, согласно его завещанию, хранились замурованными в памятник - в назидание молодежи.

Любопытствующие антропологи доказали, что сексуальное влечение у хозалихов выражено почти так же сильно, как у людей, однако адюльтер среди них - явление крайне редкое, и, хотя многие хозалихи вступают в брак поздно, им удается хранить воздержание в холостяцкий период жизни. Случайные и внебрачные связи, когда они все-таки имеют место, зачастую сопровождаются физическими и моральными страданиями, которые, по мнению Юлия Безумного (человека остроумного и задиристого), почти так же смешны, как и сам акт соития. После того как бедняга Юлий отпустил эту шутку, его изгнал из Города Семи Сверкающих Колец император, который, испытывая по поводу адюльтера чувства весьма болезненные и противоречивые, всю свою жизнь страдал от напрасной и целомудренной любви к жене одного из своих министров. (Известно, что хозалихские императоры редко одобряют шутки, которые, как им кажется, задевают их лично.)

Отношение людей к сексу и соответствующее этому отношению поведение во все времена вызывали у хозалихов негодование (и восторг) и, увы, сказались на том, как они стали воспринимать человечество в целом, а именно, считать всех людей фривольными и развратными. Если люди не могут всерьез относиться к сексу - так рассуждают хозалихи, - то к чему же они могут относиться серьезно?

Однако факт остается фактом: человек, уличенный в адюльтере, крайне редко испытывает по этому поводу искреннее раскаяние. А для хозалиха, обнаруженного в чужой постели, нет другого выхода, как написать покаянную предсмертную записку (которая впоследствии будет обнародована) и, перед тем как застрелиться, громко пожелать долгой жизни и благоденствия императору. Большой популярностью пользуются также такие проявления раскаяния, как уход в монастырь, передача накопленного за жизнь состояния на нужды благотворительности и добровольное поступление на императорскую военную службу. Главное, чтобы покаяние было всеми замечено. Такая роскошь, как потаенные личные муки, считается непозволительной.

Человеческая Диадема самим своим существованием бросает дерзкий вызов хозалиху-обывателю. Ведь любовные похождения членов этой организации становятся известны миллиардам. И то, что среди этих миллиардов немало хозалихов, не осуждающих, а, наоборот, восторгающихся тем, что вытворяют звезды, несомненно, яркий пример проявления противоречивости как хозалихской, так и человеческой натуры.

Влюбленный хозалих - чаще всего хозалих страдающий, мучимый угрызениями совести. За одним его плечом стоит зловещий Высший Этикет, за другим старуха с косой. И это справедливо, если противопоставить этим мукам чистой души безнравственное поведение Майджстраля, который не только предавался страсти с чужой женой, но и не собирался после этого раскаиваться в содеянном. Случись ему быть застигнутым на месте преступления, он бы не покончил с собой немедленно, а по возможности вообще попытался избежать смерти (ну по меньшей мере вынудил бы Котани взять это на себя). Мало того, вот вам ярчайшее свидетельство порочности его натуры - он ухитрился совершенно бессовестно уснуть крепким сном, когда вернулся к себе. Ну хотя бы поворочался с боку на бок для приличия!

Что же тут удивляться, что человечество оказалось неуправляемым. Удивляет другое: как люди сами с собой управляются!

Робот "Цигнус" вылетел в холл чересчур резво - ему дали такого пинка, что он чуть не перевернулся.

– Где она?
– рявкнула Жемчужница голосом, в котором смешались гнев и нежелание верить в случившееся.

Подушки и постельное белье летели в разные стороны, ударялись о стену. Эдверт, сердце которой часто-часто билось, вышла из гардеробной и не без усилия успокаивающе улыбнулась подруге:

– Может быть, ты ее в другой комнате оставила?

– Я прекрасно помню, где я ее оставила, - буркнула Жемчужница почти угрожающе. Перл прохромала по комнате (от удара, которым она вышвырнула робота, нога заболела еще сильнее), выхватила саблю из ножен и, злобно размахивая ею, сказала: - Не могу поверить, что Фу Джордж или Майджстраль снова стащили ее (взмах). Это было бы уже... (взмах)... слишком.

– Может быть, на этот раз это сделал кто-то другой? Я хочу сказать не тот, кто украл ее первым. Может быть, он сделал это для того, чтобы отомстить первому вору? Кто бы ни был первым.

А фирменный знак Жемчужницы между тем лежал в одном из внутренних карманов Эдверт. Ей казалось, что она чувствует, как жемчужина прикасается к ее коже и весит намного тяжелее, чем на самом деле. От волнения Эдверт захихикала.

Перл свирепо зыркнула на нее:

– Что тут смешного?!

Эдверт снова рассмеялась:

– Да я просто подумала... Может быть, мне снова удастся одного из них нанять, чтобы вернуть ее. Ну как в прошлый раз.

Жемчужница выругалась:

– Спасибо, я это сделаю сама.
– Сабля, очертив круг, срубила голову воображаемому противнику.
– По-своему.
– Сабля пролетела по комнате, снесла под корень ни в чем не повинный цветок, стоявший в прекрасной фарфоровой вазе, и вонзилась в стену.