Чтение онлайн

Отмыв его после дороги – а попутно и обследовав на предмет всевозможных болячек, которых, к моему облегчению не обнаружилось, я предоставил ему полную свободу. Пес оказался чистым – и, по-видимому, даже здоровым, если я хоть малую толику в этом разбирался. Аппетит у него был отменный – он мог есть и есть без конца, а, прикончив одну порцию, сразу начать выпрашивать другую. Он рос – этим все и объяснялось. А еды я не жалел. Куда было ее беречь? Содержимого подвала могло хватить на много месяцев, если не лет. Скорее, оно успело бы испортиться, чем я с собакой прикончил последние запасы. Хотя, я как-то читал о солдате, попавшем волею случая в примерно такой же подвал, в результате взрыва, без всякой возможности выбраться наружу. Шла война – и он оказался позабыт в нем, как был забыт сам склад, который весь завалило. И, если я мог покидать свое убежище – то тот солдат – нет. Он прожил в нем одиннадцать лет, пока строители не раскопали его, прокладывая траншею для будущего фундамента, планировавшегося на том месте дома. Но я не ставил себя на его место – быть запертым в таком складе – это почти то же самое, что быть похороненным, заживо…

Щенок быстро обжился – и теперь мне стало гораздо веселее, чем раньше. Он носился по складу, развлекая меня своими выходками, и я нисколько не жалел о том, что проделал такой опасный и утомительный путь, в поисках живой души – хотя, искал в общем-то, совсем другое… Я старался понемногу приучать его к командам, самым простейшим, вроде – Нельзя! Ко мне! У него была врожденная чистоплотность – он не справлял своих естественных нужд в подвале, а просился наружу, сразу приняв подвал, как дом, в котором надо вести себя соответственно. Это добавило хлопот – приходилось выводить его по несколько раз за день, и, что было особенно сложно, по утрам, когда хотелось спать. Но, постепенно, я и сам приучился к такому распорядку. Возвращаясь, я опять заваливался на постель, а щенок либо гулял по секциям, либо терпеливо ждал, пока я окончательно не поднимусь. Я так и не определился с его именем, а он, откликаясь на все подряд, спешил на зов, представляя собой полнейшее добродушие и коммуникабельность. С появлением собаки жизнь стала намного содержательнее. Теперь я не скучал без общения, и, хоть нормальный разговор присутствовал лишь с одной стороны, но и этого хватало, чтобы не позабыть человеческую речь. Без него я вообще разучился бы разговаривать, или бы стал говорить сам с собой – такое уже имело место. Даже воду этот коренастый увалень воспринял спокойно и, как мне показалось, даже пытался плавать. Сделать это в бочке было затруднительно, и я сразу представил себе, как это будет выглядеть в более широком водном пространстве – озере Гейзера, например. Теперь я еще больше стал уверен в том, что в его родословной имелись собаки-водолазы.

Находка в речном порту не только избавила меня от тягостного одиночества, но и разрешила до того неизвестную задачу – сохранились ли вообще живые существа в этом мире, кроме меня самого? Ответ мешался под ногами, требовал внимания, и звонко оглашал каменные своды подвала задорным лаем. Если выжили собаки – тем более, такая маленькая, какой являлся на момент катастрофы, щенок – то, как можно было не верить в то, что не выжили другие представители животного, и, главное, человеческого мира? Слишком убедительные доводы я встретил возле собачьего логова… Вопрос лишь в том – где они? Их не могло быть в городе – в этом я неоднократно убедился, обойдя его вдоль и поперек, по несколько раз. За пределами города, возможностей остаться в живых, было больше – там не валились на голову здания и последствия сокрушительного бедствия могли оказаться слабее. Но зато там не было и не могло быть такого склада, какой обнаружил я, а, следовательно, нечего было есть. Но ведь человеческие останки откуда-то появились?! И то, что я посчитал растерзанной тушкой какого-то зверя – тоже? А на многие километры от порта, во всех направлениях, лежала безжизненная, голая и изуродованная земля…

От вопросов голова пухла, и я старался переключаться, на что ни будь иное. Полная уверенность была только в одном – после такого вмешательства география земли изменилась, и изменилась очень сильно. Одно только то, что я мог увидеть горы, которые и в ясную-то погоду, просматривались с трудом, а теперь, при столь сумрачном и предательски все изменяющем освещении, темной полосой возвышались на юге – это что-то значило…

Я надеялся, что когда ни будь, дойду и до них – особенно, если со мной теперь будет мой щенок. К сожалению, у меня не было никаких навыков в дрессировке, и учить пса и учиться самому пришлось на ходу. Мы с ним прекрасно ладили – характер Черныша, как я его иногда называл, оказался, к моей великой радости не испорчен пребыванием с его сумасшедшей мамашей. Болезнь не перекинулась на кутенка – в противном случае, мне пришлось бы его убить. Понаблюдав за щенком какое-то время, я успокоился на этот счет. Породу щенка я так и не смог определить – это была какая-то невероятная помесь кавказской овчарки, ньюфаундленда и ирландского волкодава, вместе взятых – или же, что-то, вообще неизвестное. Кем бы он ни был – со временем, пес мог вымахать во что-то очень мощное и крупное. От водолаза у него был окрас шерсти, добродушие и висячие уши. Вообще, внешность ньюфа в щенке проглядывалась более всего. Сила – хоть собаки указанной породы тоже не из слабеньких! – по видимому наследовалась от кавказца. Ну а рост – явно следствие скрещивания с ирландским волкодавом. Тем более – он был самец, что означало, что щенок перерастет свою мать, шкура которой сейчас висела растянутой на палках, в дальнем углу комнаты, на просушке. За время нашего возвращения в подвал, шкура ссохлась и стала жесткой. Приготовленный мною раствор из соли, золы, и пепла, соскобленного на улице, практически никак не повлиял и не сделал ее мягкой. Но, по крайней мере, она перестала пахнуть псиной и кровью – а в будущем я надеялся, что смогу употребить ее, как подстилку под ноги, возле кровати.

После приобретения попутчика, я стал все чаще и все дальше уходить от дома. Полагаясь на нюх, хоть и не взрослой, но все же – собаки – я уже не боялся заблудиться в однообразных подъемах и спусках, какими изобиловали окрестности. Мой пес обладал надежным чутьем, и я уже имел случай в этом убедиться. Как-то раз, когда мы играли с ним у подножия нашего холма, я спрятался за большой валун и решил не выходить из него, полагая, что щенок, нескоро меня обнаружит. Однако не прошло и минуты, как радостное тявканье возвестило о том, что мое убежище раскрыто. А в следующую секунду мохнатый комок ткнулся мне в ноги влажным, черным носом. Мне стало интересно – и я уже специально отошел подальше. Все повторилось в точности. Так родилась новая игра, под названием – потерять-найти. Естественно, роль потерявшегося всегда доставалась мне. Я усложнял задачу – уходил все дальше и дальше, выбирал труднодоступные места, заметал следы и, даже, старался идти по верху. Благо, возможностей для этого было предостаточно – балки, плиты, воткнувшиеся торчком, уцелевшие стены зданий… Пес отыскивал меня повсюду – рано или поздно. Но ни разу он не усаживался на месте и не принимался скулить от испуга, что его хозяин пропал безвозвратно. Не помогало ничего, что бы я ни придумывал, чтобы сбить его со следа. Я снимал мокасины, и специально заходил в воду ручья. Передвигался по верхушкам камней, один раз даже попробовал облиться едкими духами, чтобы совсем перебить запах – это было глупо, так как подобные способы могли вообще погубить щенку чутье – не помогало ничего! Щенок уверенно и неотступно преследовал меня повсюду. Я полагал, что он обладает редким даром – верхним чутьем, присущим только очень опытным собакам, специально натаскиваемым для охоты на зверя. Рекордом стала моя, почти пятичасовая отлучка – я ушел от него на расстояние не менее трех километров, выбирая при этом участки, почти непреодолимые для пса. Меня обуял азарт – неужели он сумеет их преодолеть? Но щенок и на этот раз не ударил мордой в грязь – он не стал идти за мной, именно, точь-в-точь, по моим следам. А, преспокойно, выбрал тропинку поблизости и настиг меня даже раньше, чем я планировал. Я надеялся, что когда он вырастет, то будет мне надежным помощником, как в походах, так и в охоте, о каковой уже следовало начинать думать… Хоть продукты на складе имелись в достатке, но, хотелось, чего-то более, свежего. И мне не давал покоя вопрос – что за зверь был пойман взрослой собакой, и где?

А то, что пес способен к охоте, я понял очень скоро. До того, как мы вернулись, вместе со щенком, из моего похода, я ни разу не встречал в городе ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о том, что он обитаем. И, когда с помощью пса, я впервые увидел каких-то маленьких и вездесущих зверьков, изумлению моему не было предела. Они так шустро передвигались и успевали спрятаться, что, без него, я бы так и продолжал считать, что в городе царит пустыня… Щенок увлеченно, и даже яростно, преследовал невидимую мне живность, облаивая и пытаясь залезать в узкие щели, каковых хватало практически везде. Чем питались эти зверюшки, понять было невозможно – на голой земле, покрывавшей ковром руины, ничего не росло. И, хоть погода стала чуточку теплее, но еще было слишком рано для весны и до того времени, когда из земли могло что-то появиться. Выходило, что они едят либо себе подобных, либо останки людей.

Однажды мы с ним прогуливались по уже протоптанным тропинкам. Они появились в наиболее посещаемых мною местах – к ручью и в ближайшую свалку, где было много древесины. Вдруг кто-то проскочил почти у моих ног и принялся удирать в каменные россыпи – щенок мгновенно среагировал и кинулся догонять зверька. Я не успел его окликнуть, как он исчез под почти полностью осевшей плитой. Слышалось только его повизгивание, скоро перешедшее в возбужденный лай, а потом – тишина. Я испугался – вдруг он провалился, в какую ни будь яму, и теперь лежит там с переломанными лапами. Достать бы я его не смог при всем желании – в развалинах существовало множество мест, в которые пролезть было просто невозможно. Но, щенок объявился сам, весь измазанный в глине – а в пасти у него безжизненно висела тушка, лишь немного меньше его самого ростом. Я округлил глаза от удивления. Он, не только самостоятельно справился со зверем, почти не уступающем ему в размерах, но и притащил его ко мне! Не разодрал, не бросил на месте, а, именно – принес! Хотя никто его этому не учил…

Щенок отряхнулся и деловито затрусил в мою сторону. Он положил свою законную добычу у моих ног и присел, словно исполняя заданную ему команду. Я наклонился и стал рассматривать убитого зверя.

Он был какого-то буровато-желтого оттенка, с короткой шерстью и очень массивной головой, занимавшей чуть ли не треть всего его размера. Хвост был, но совсем короткий. Меня сразу поразила одна особенность – странные лапы этого животного. Они очень отличались от привычных, присущих всем зверям – и я даже стал тереть глаза, вначале подумав, что мне почудилось. Они чем-то напоминали кошачьи, и, лишь вглядевшись, я увидел всю разницу необычных лап. У зверя, словно, не было ступней. Вернее, они присутствовали – но оставались почти незаметными, из-за того, что были совершенно круглыми и прикрытыми шерстью, свисавшей с лап. Более всего это было похоже на совершенно ровный и обтянутый шерстью, столбик. На концах этих лап-столбиков, имелись внушительные когти – я сразу перевел глаза на щенка, опасаясь того, что зверь успел его поранить. Но тот спокойно ждал, пока я закончу осмотр, и ничем не выражал того, что у него имелись какие ни будь повреждения. Когти могли втягиваться во внутрь – это тоже было признаком того, что их обладатель в чем-то схож с кошкой – но на этом сходство и заканчивалось. Он не был похож ни на кого, и я растерялся, не зная, кто это лежит передо мной. Я приподнял его – вес зверя был не меньше четыре килограмм! У моего щенка действительно, немало силы в мышцах…

А пес терпеливо ждал, пока я перестану изучать его добычу. Я же не знал, как поступить, и медлил… Решившись, я вытащил нож. Разрез пришелся по брюшку зверя – оттуда стали вываливаться внутренности. Мне стало дурно – хотя, когда я снимал шкуру с собаки, то не чувствовал ничего похожего. Шкуру я все-таки стянул, но с мясом делать ничего не стал – пусть оно достанется тому, кто его добыл. Щенок не стал отказываться, и, в отличие от его хозяина, стал с удовольствием уминать мясо. Мне пришлось отойти в сторону – хруст костей и окровавленная мордашка пса, выводили меня из себя…

Зато я убедился в том, что руины, все-таки, обитаемы… Пусть, не людьми, но хотя бы животными, принадлежность которых я так и не смог разгадать. Меня это обрадовало – жизнь вернулась в город! И это же открытие внесло коррективы и в наше, до тех пор спокойное существование. Раз имелись такие зверьки, по размерам мало уступающие моему псу, то, наверняка, в руинах водились и более мелкие. А, раз так, что мешало им проникнуть в наш подвал и учинить такой погром, от которого мы бы не смогли оправиться? Придя к этому выводу, я принялся замазывать всевозможные щели и дыры, на которые до того не обращал внимания. Я брал для этого глину, смешивал ее с битым стеклом, и, рискуя порезаться, тщательно забивал смесью все, что попадалось на глаза. Не трогал только те отверстия, через которые осуществлялась вентиляция нашего убежища. Лишь одно отверстие я не решился заделывать – то, которое вело наверх, сквозь раздавленные этажи магазина. Я прекрасно помнил, какое зрелище меня там может ожидать…

Закончив работу, я все-таки не удержался, и, соорудив возвышение из ящиков и бревен, решил исследовать дыру на всем ее протяжении. Мое предположение оправдалось – меж плитами перекрытия, разделявшими потолок подвала и верх первого этажа здания, оказалось свободное пространство. Очень узкое, чтобы там можно было свободно пролезть, и непроходимое еще и потому, что в нем оказались останки людей… Вначале я сразу захотел спуститься, но потом, передумав, повязал на лицо тряпку и протиснулся дальше. При слабом свете свечи – масляную плошку я брать не рискнул, боясь, что переверну ее и подпалю здесь все. Я увидел обломки мебели и какие-то пакеты. Рука едва дотянулась до ближайшего, и я с трудом вытащил один. Пытаться пролезть дальше, было бы безумием – плиты могли осесть и придавить меня здесь навсегда.