Чтение онлайн

— А я — забыл о разнице, меж нами…

Она вскинулась и обняла меня, прижав губы к моему уху:

— Не слушай эту дуру, ладно? Пожалуйста, не слушай! Мне так было хорошо… И ты можешь смотреть на меня столько, сколько хочешь!

— Честно?

— Любимый… Я очень хочу твоих ласк. Всех твоих ласк! И везде… Бери меня, так как ты хочешь…

Она взяла в ладонь мой член и провела по кожице пальцами. Я застонал… голова кружилась — я хотел ее! Тогда она плотно прижалась ко мне и стала покрывать мое лицо поцелуями. Я обнял ее. Ната откинулась на спину, утянув меня за собой…

— Возьми меня…

Она подтянула ноги к животу. Девушка стала казаться такой хрупкой, что мне стало на миг страшно — я боялся ее разорвать! Но Ната улыбнулась и вновь прикоснулась к члену. Я взял ее под талию и придвинул к себе, после чего погрузился в нее… Ната, еще сильнее, притянула к себе ноги — и я сразу ощутил, как касаюсь при каждом движении ее матки… Хватило нескольких раз

— и у нее стали закатываться глаза…

— Да… Да! Да!

Наверное, я не брал ее… а насиловал. Всей силой своего желания, всей мощью, я врывался в хрупкое тело, мял, рвал, насаживал на себя, желая достать до самого сердца… Она закричала, раздирая мне кожу на спине, и я забился в оргазме, выпуская в ее чрево всю свою нерастраченную силу…

Сказать, что после этой ночи наша жизнь изменилась — значит, не сказать ничего. Все заботы, все дела — все отошло на второй, если не на третий план! Я не мог, не представлял себе минуты без того, чтобы не подойти к

Нате и не коснуться лишний раз милого лица девушки губами… Она отвечала мне тем же. Мы, словно обезумев, бросались в объятия друг друга. Одно только прикосновение этих рук, один взгляд, пойманный мною в слепом обожании заставлял меня позабыть обо всем на свете — и немедленно взять ее на руки и отнести к постели. Неизвестно, откуда брались силы — такого со мной не было раньше никогда! Я задыхался от страсти, всячески стараясь под любым предлогом оказаться с ней рядом… а заканчивалось это только одним — мы сливались обнаженными телами, даря и принимая ласки нашего неутоленного желания…

Сказалось ли долгое воздержание, юность и красота девушки, ее настоящее — не притворное желание — отдаваться мне, не в меньшей степени чем мое собственное, обладать ею… Доходило до того, что мы чуть ли не целыми днями лежали в кровати и занимались сексом, изредка отрываясь для исполнения самых уж неотложных дел… Только Угар, не понимавший причин нашего добровольного заточения, заставлял нас заботиться о том, чтобы выпускать его на улицу или готовить еду — он не всегда возвращался домой сытым. Если погода на улице была плохой — это оказывался лишний предлог, никуда не ходить… и мы оставались на нашем ложе любви и страсти, к тоске пса и нашей взаимной радости. Меня поражало, как неистово и безгранично отдавалась мне моя маленькая девочка… — для нее не существовало запретов! Я, проживший на свете более чем вдвое, и даже больше, лишь удивлялся тому, что она умеет и знает…

Конечно, на то была причина, но мы ее не касались. Я не забыл рассказа

Наты, но не чувствовал ревности или брезгливости, которая могла меня от нее оттолкнуть. Девушка была не виновата в том, что могла безошибочно воздействовать на все струнки моего к ней желания… Это было время, когда все на свете нам заменила наша постель. Но я не жалел об этом. Если настало такое время, что каждый миг, который ты живешь на свете, может оказаться последним — почему не взять от этого мига все? То, что я спал с подростком, меня не стесняло — кое-кому, после всемирного потопа, приходилось делать это с собственными дочерьми. И не важно, что это требовалось для возрождения рода людского на земле… К тому же — хотел я того, или нет — но девочкой она уже не была…

У Наты не могло быть детей, и мы не нуждались в предохранении. Но, если бы чудо вдруг произошло — ни я, ни она не были бы против… Мы не боялись даже того, что возможный ребенок появиться на свет в совсем не приспособленном для этого месте, более того, мы желали его…

Ночь за ночью, день за днем — все равно — таких сил и такого стремления к близости с девушкой у меня раньше не было никогда. И я не противился.

Напротив, брал все и старался сам отдать ей то, что она хотела получить взамен… А Ната… Ната распускалась весенним, майским цветком, став до безумия желанной и столь же милой…

Не было никого, кто мог бы нам помешать и заявить, что мы не вправе этого делать. А появись… Вряд ли мы бы стали его слушать. Той, лучшей жизни, которую нам так долго и так уверенно обещали — ее не было… Вместо нее — огромное, неимоверное, невероятное кладбище, где под осколками былого величия и великолепия лежали миллионы… Я все понимал — мы не очень порядочно поступали тогда. Быть может, и мне, и Нате, следовало воздержаться от того, чему мы предавались с таким исступлением — во имя тех, кого мы оставили в прошлом! И, в большей степени это касалось именно меня. Но мы не могли. Не могли — и все тут. И никто бы не смог. Разве что скопец — но, будь он на моем месте, и то, наверное, нашел бы способ, если не удовлетворится сам, то хоть привести к этому ее — желанную, юную и такую ждущую! Жизнь продолжалась: страшная и жестокая, непривычная и трудная. Такая, какая она досталась нам: единственным, сумевшим выжить. И мы хотели взять от этой жизни все…

Она порхала по подвалу, успевая найти мгновение, чтобы подбежать ко мне и коснуться своими губами моих, не всегда бритых щек, потом, со смехом, уворачивалась от ответных объятий и вновь целовала.

— Ната!

— Нет, нет, мой хороший… Нет, не сейчас! Ты меня с ума сведешь…

Снаружи происходили события, которые в скором времени могли многое изменить. Уже совсем очистилось небо — ушли в прошлое грязные тучи, нависающие над головой, перестали литься дожди, где в каплях было намешано пыли и пепла больше, чем самой воды. Совсем потеплело — мы выходили из подвала и поражались тому, что можем ходить в одних только рубашках. Ната нашила нам их, используя для этого ткань, хранящуюся на складе. Все рубахи одевались через голову — так было легче кроить. Кроме того, мы все-таки смастерили веретено — и теперь, Ната тщательно выстригла все шкуры, собираясь изготовить пряжу для вязания. Еще немного и мы могли повторить свою попытку разведать, что находится за неприступными скалами. Но до этого…

… — Я люблю. Впервые, в своей жизни — люблю. Я люблю тебя, Дар!

— Не нужно, Ната. Не надо таких признаний и слов — я их не заслужил. Мы оказались вместе не по нашей воле — это случай. Пусть — прекрасный! Но все же — случай… И то, что происходит — не могло произойти с нами раньше.

Никогда, Ната…

— Ты боишься своих чувств… да?

— Нет. Но я не могу говорить о них… Я… не имею права.

— Я понимаю. Ты винишь себя… не нужно. Ты пытался бороться — разве нет? А я — могу! И я стану говорить тебе о своей любви — хоть ты в нее и не веришь… Но, если ты не хочешь меня слышать — я стану произносить их шепотом!

Я смолчал, а Ната, оценив мое молчание, как знак согласия, прижалась ко мне грудью… Это было несравнимо ни с чем — по первому зову, она готова была быть со мной, стоило лишь посмотреть на нее зовущим взглядом. Ната приподнялась на локтях, устремив на меня свои бездонные глаза…

— Ты невероятный человек…

— Почему?

Она загадочно улыбнулась. Рука девушки легла на низ моего живота и проскользнула ниже…

— Ты умеешь нравиться женщинам.

— Нет. Никогда за собой этого не замечал. Обычно, все было несколько иначе

— они нравились мне.

— Догадываюсь, почему… ты из молчунов, да? Девушкам нравится, когда им вешают лапшу на уши — прости за откровенность. Но я бы не сказала, что ты не умеешь разговаривать!

— Разговаривать — не значит, разговорить… Мы с тобой не могли общаться одними кивками.

— Это все ерунда. Ты умеешь нравиться — я чувствую это. И не спорь — мне ведь виднее.

— Ну конечно, — я улыбнулся. — Моя маленькая женщина, куда мудрее своего неотесанного друга.

— Не друга. Мужа… Я запнулся… Нате не следовало говорить мне это. Но она решительно повторила, глядя мне в глаза: