Чтение онлайн

А пес терпеливо ждал, пока я перестану изучать его добычу. Я же не знал, как поступить, и медлил… Решившись, я вытащил нож. Разрез пришелся по брюшку зверя — оттуда стали вываливаться внутренности. Мне стало дурно — хотя, когда я снимал шкуру с собаки, то не чувствовал ничего похожего.

Шкуру я все-таки стянул, но с мясом делать ничего не стал — пусть оно достанется тому, кто его добыл. Щенок не стал отказываться, и, в отличие от его хозяина, стал с удовольствием уминать мясо. Мне пришлось отойти в сторону — хруст костей и окровавленная мордашка пса, выводили меня из себя…

Зато я убедился в том, что руины, все-таки, обитаемы… Пусть, не людьми, но хотя бы животными, принадлежность которых я так и не смог разгадать.

Меня это обрадовало — жизнь вернулась в город! И это же открытие внесло коррективы и в наше, до тех пор спокойное существование. Раз имелись такие зверьки, по размерам мало уступающие моему псу, то, наверняка, в руинах водились и более мелкие. А, раз так, что мешало им проникнуть в наш подвал и учинить такой погром, от которого мы бы не смогли оправиться? Придя к этому выводу, я принялся замазывать всевозможные щели и дыры, на которые до того не обращал внимания. Я брал для этого глину, смешивал ее с битым стеклом, и, рискуя порезаться, тщательно забивал смесью все, что попадалось на глаза. Не трогал только те отверстия, через которые осуществлялась вентиляция нашего убежища. Лишь одно отверстие я не решился заделывать — то, которое вело наверх, сквозь раздавленные этажи магазина.

Я прекрасно помнил, какое зрелище меня там может ожидать…

Закончив работу, я все-таки не удержался, и, соорудив возвышение из ящиков и бревен, решил исследовать дыру на всем ее протяжении. Мое предположение оправдалось — меж плитами перекрытия, разделявшими потолок подвала и верх первого этажа здания, оказалось свободное пространство. Очень узкое, чтобы там можно было свободно пролезть, и непроходимое еще и потому, что в нем оказались останки людей… Вначале я сразу захотел спуститься, но потом, передумав, повязал на лицо тряпку и протиснулся дальше. При слабом свете свечи — масляную плошку я брать не рискнул, боясь, что переверну ее и подпалю здесь все. Я увидел обломки мебели и какие-то пакеты. Рука едва дотянулась до ближайшего, и я с трудом вытащил один. Пытаться пролезть дальше, было бы безумием — плиты могли осесть и придавить меня здесь навсегда.

В пакете оказалось женское белье. Я не смог сдержать улыбки, когда увидел, что добыл в рискованном предприятии. На многих даже стояли ценники, и я вконец расплылся — купить их в подарок, для девушки, мог позволить себе далеко не каждый! Но мне оно оказалось совершенно не нужным…

Отверстие я заделывать не стал. Кто знает, вдруг оно, когда ни будь, мне еще и понадобиться? Я пытался отыскать, где оно выходит наверх, в каком месте холма. Но, как ни старался, так и не обнаружил. Возможно, оно скрывалось, где ни будь под плитами, сдвинуть которые я даже и не пытался.

А копать специально, не сильно хотелось. Довольно и того, что я знал о его существовании.

Ну а пока — мы развлекались тренировками и прогулками по ближайшим окрестностям. Я продолжал упражняться в метании ножа и маленького топорика, добавив к этому еще и броски копьем. Лезвие, укрепленное на конце древка, пробивало деревце-мишень, почти насквозь — при особо удачном броске. От скуки я еще раз сходил в «библиотеку». Наверное, это могло показаться кощунственно, и, быть может, даже нагло — но я бы отдал все эти произведения, всего за пару-другую, неприметных тетрадок, с описанием того, как мне вести себя в данной ситуации. Те советы, которыми нас щедро снабжали, при работе спасателем, теперь мало годились… — Идите по течению ручья, и он приведет вас к реке! — но, мои ручьи впадали в провалы в земле, или могли увести меня к пропасти. Осторожно разводите огонь в лесу, пользуясь сухими веточками и мхом! — а где, собственно, тот лес, который мне следовало беречь? В городе уже давно сгорело все, что могло гореть, и огни костров поддерживались теперь чем-то иным, вырывающимся из его недр. Все это не очень-то связывалось с тем, что меня окружало. Вот как выделывать шкуры, как ставить силки, как обеззараживать воду? За эти сведения, я бы стал раскапывать эту кучу до самого конца. А классики, маститые и знаменитые, уже не привлекали ничем. Впрочем, как и более читаемые, модные и увлекательные авторы — все, что описывалось ими, в их произведениях, теперь не имело никакого смысла. Это не было даже историей… Потому, что история, теперь писалась с чистого листа. И, одним из этих листочков стал я, и все, что со мной происходило.

Впрочем, несколько книжек я вытащил и принес в подвал. Я набрал их, не рассматривая — и перебрал уже дома. Они были полуобгоревшие, сплошь сырые, и мне пришлось сушить их возле очага, на дощечках. Я и сам не знал — зачем я их достал? Читать мне не хотелось… Герои давно прошедших эпох, приключения и сражения — все это стало очень далеким. Путешествия и открытия — все это было безумно интересно. Но — раньше. А сейчас, даже той земли, которую они открывали, уже не существовало. Я знал это, хоть и не мог объять взглядом всю планету. Довольно было одного провала, чтобы удостовериться в том, что земля переменилась. Оказалось, что все то, что я всегда ценил — стало обыкновенным сборником нескольких сот мокрых листов, пригодных разве что для скручивания папирос. Но я даже не курил… Наверное, так листал сочинения, какого ни будь, древнекитайского мудреца, средневековый студент в Европе — далеко, заумно, скучно, а, главное — зачем?

А жизнь продолжалась. Щенок, узнав все о подвале и прилегающей местности, не давал мне засиживаться — он жаждал новых открытий. И мне не оставалось ничего другого, как, заразясь его энергией, отправляться, куда ни будь вдаль, зачастую покидая наш склад надолго. Иногда я разживался в этих прогулках находками — вроде фарфоровой чашки, или пары согнутых вилок, выброшенных наверх очередным подземным толчком. Сотрясения почвы стали редки и не были столь разрушительны, как в начале.

На всякий случай — я все еще надеялся, что мои выводы, относительно безлюдности руин могут измениться — натаскал на вершину холма хвороста и укрыл его пологом. Теперь я мог в любой момент развести большой костер, который был бы виден издалека. Впрочем, понятие — издалека — довольно условное, так как хмурое небо и вечные тучи на нем, не давали ничего увидеть уже на расстоянии в пять-шесть километров. Привыкнуть к этому было невозможно — казалось, что оно все сильнее и сильнее пригибается вниз, и, в конце концов, упадет… Оставалось только не поднимать голову вверх.

Я научился печь лепешки. Отсутствие хлеба заставляло изобретать методы, какими я мог его заменить. Мука просеивалась руками — сито я так и не нашел, и ограничивался тем, что просто пересыпал ее из одного мешка, в другой. Для этого была причина — я надеялся, что, таким образом, выполняю то, что требуется при просеивании — насыщаю муку воздухом. Дрожжей на складе не было, и я просто смешивал муку с водой и специями, добавляя жир или масло. Потом клал туго перемешанное тесто на стальные листы. Железа в городе хватало, и я приволок в подвал куски, пригодные для того, чтобы их можно было установить на очаге. Лепешки горели, пузырились, прилипали на сталь — но постепенно я научился печь их, как заправский хлебопек. Это был не хлеб — скорее, жареное тесто. Но и этому я был рад, и даже гордился тем, что сумел сделать. Лепешки хранились на удивление долго — и при этом не каменели, как сухари. Достаточно было подержать их над паром, и они становились мягкими и доступными для наших зубов. Наконец-то, я мог брать с собой в походы не одни только, осточертевшие уже вконец, консервы…

Мои странствия заставили меня пересмотреть рацион — носить с собой множество тяжелых банок было очень неудобно. Я вскрывал их и, на медленном огне, вытапливал жир. Оставшееся мясо, которое и так состояло из одних волокон, собирал на другой лист и вновь просушивал. Так повторялось по несколько раз. В итоге, мяса становилось очень мало, но оно занимало мало места, и не пропадало. Мне одному этого хватало надолго, что, увы, не подходило щенку. Из-за него таскать с собой консервы приходилось почти в том же объеме. Зато я отъедался по возвращении в подвал, или — дом — каким он стал для меня и моего четвероного друга.

Один раз он сильно поранил лапу — и прибежал ко мне на остальных трех, скуля и поджимая четвертую под брюхо. Занозу пришлось удалять долго и мучительно — для щенка. Она вошла глубоко, и я не видел ее через окровавленную шерстку. Щенок терпел, и только в самые болезненные моменты, прихватывал мою руку зубами — а потом сразу отпускал, словно извиняясь. Я выбросил щепку в огонь, а щенка взял на руки. Там он и уснул, а я, не став его будить, тихо просидел в кресле, возле очага, несколько часов, дожидаясь, пока он выспится. Кресло мне досталось тоже при толчке — я выкопал его из ямы в земле. Вид, конечно, у него был еще тот, но сидеть в нем было гораздо удобнее, чем на моих табуретах. Пес припадал на лапу около недели — а потом, как-то незаметно, перестал хромать совсем.

После того дня, как я вернулся в город с щенком, прошло всего несколько недель — но насколько более разнообразнее они стали по сравнению с теми, когда я был один. Блуждания по руинам, приготовление еды, починка вещей… Вместе со щенком это стало намного веселее.

Совершенно перестали сыпаться хлопья, а снаружи заметно стало теплее. Вряд ли можно было совсем раздеться, но, по моим наблюдениям, температура не превышала минус одного-двух градусов. И, даже грязное небо, словно приподнялось над головой — что сразу добавило широты в обзоре округи.